Потом Анда кивнула, как делают люди, словно вспоминая что-то такое, о чём с самого начала не следовало забывать.
— Там, где нет кружков, тебя по крайней мере назвали — Лиза Лэндон, реально существующая личность. А самое главное — напоследок взгляни-ка вот на этот ли-и-изт… почти что каламбур получается, учитывая, как мы всегда тебя называли… ты увидишь, что некоторые числа обведены квадратом. В этих изданиях ты сфотографирована одна! — Она выразительно посмотрела на сестру. — Ты захочешь на них взглянуть.
— Безусловно. — Лизи постаралась придать голосу выражение, свидетельствующее о том, что от нетерпения она буквально выпрыгивает из трусиков, хотя не могла понять, почему её должны заинтересовать фотографии, на которых она одна, сделанные в тот слишком уж короткий период, когда рядом с ней был её мужчина (хороший мужчина, знающий, как жить и как работать, не какой-нибудь инкунк), с которым она делила дни и ночи. Лизи оторвала взгляд от стопок и груд периодических изданий самых разных размеров и форм, представив себе, каково это будет — брать их пачку за пачкой, просматривать один за другим, сидя, скрестив ноги, на полу архивной комнаты (а где же ещё?), отыскивая все эти фотографии — её и Скотта. И на тех, которые особо злили Аманду, находить себя, шагающую чуть сзади, смотрящую на него снизу вверх. И если на фотографии другие аплодировали, аплодировала и она. Её лицо на этих фотографиях могло быть безмятежным, практически не выдающим эмоций, показывающим разве что вежливое внимание. Её лицо говорило: Мне с ним не скучно. Её лицо говорило: Он не вызывает у меня благоговейного трепета. Её лицо говорило: Ради него я не брошусь в огонь, как и он ради меня (ложь, ложь, ложь).
Аманда ненавидела эти фотографии. Её мутило от одного их вида. Она знала, что её сестру иногда называли миссис Лэндон, случалось, миссис Скотт Лэндон, а то (и это было самым унизительным) не называли вовсе. Опускали до «подруги». Для Аманды это было равносильно убийству.
— Анда?
Аманда взглянула на неё. И в этом резком, ярком свете Лизи вдруг вспомнила, испытав самый настоящий шок, что осенью Аманде исполнится шестьдесят. Шестьдесят! В этот момент Лизи подумала о той твари, что преследовала её мужа бессонными ночами (если всё будет как она хочет, сказала себе Лизи, Вудбоди этого мира об этой тревоге никогда и ничего не узнают). Эта тварь, с бесконечным крапчатым боком, прекрасно знакома раковым больным, смотрящим на пустые стаканчики из-под болеутоляющего и знающим, что до утра новой порции не будет.
Она совсем близко, родная моя. Я не могу её видеть, но слышу, как она закусывает.
Прекрати, Скотт, я не знаю, о чём ты говоришь.
— Лизи? — спросила Аманда. — Ты что-то сказала?
— Бормочу всякую чушь. — Она попыталась улыбнуться.
— Ты говорила со Скоттом?
Лизи оставила попытки улыбнуться.
— Да, пожалуй, что да. Иногда я всё ещё говорю с ним. Безумие, правда?
— Я так не думаю. Нет, если получается. Я считаю, безумие — это когда не получается. Кому знать, как не мне? У меня есть некоторый опыт. Так?
— Анда…
Но Аманда уже отвернулась, чтобы взглянуть на кипы периодических изданий, студенческих журналов, ежегодников. А когда посмотрела на Лизи, её лицо осветила робкая улыбка.
— Я всё сделала правильно, Лизи? Я только хотела внести свою лепту…
Лизи взялась за руку Аманды, легонько сжала.
— Ты всё сделала правильно. Как насчёт того, чтобы уйти отсюда? Предлагаю тебе первой принять душ.
4
Я заплутал в темноте, и ты меня нашла. Мне было жарко… так жарко… и ты дала мне лёд. Голос Скотта.
Лизи открыла глаза, думая, что на мгновение отключилась от какой-то дневной работы, и увидела короткий, но на удивление подробный сон, в котором Скотт умер, а она подрядилась в Гераклы, взяв на себя очистку рабочих конюшен мужа. Но, открыв глаза, сразу поняла, что Скотт действительно умер, а сама она спала в собственной постели после того, как отвезла Аманду домой, и это был её сон.
Она словно плавала в лунном свете. Улавливала аромат экзотических цветов. Тёплый летний ветерок отбрасывал волосы с висков, тот ветерок, что дует после полуночи в каком-то таинственном месте далеко от дома. И однако это был её дом, точно, её дом, потому что перед собой она видела амбар, на чердаке которого располагались рабочие апартаменты Скотта — объект жгучего интереса инкунков. А теперь, спасибо Аманде, она знала, что там лежит множество фотографий её и умершего мужа. Зарытое сокровище, духовная пища.
Может, лучше бы не смотреть эти фотографии, прошептал на ухо ветерок.
Ох, вот на этот счёт сомнений у неё не было. Но она всё равно посмотрит. Теперь, зная, что они там, просто не могла заставить себя не посмотреть.
Она обрадовалась, увидев, что плывёт на огромном, поблёскивающем в свете луны полотнище, на котором многократно напечатана фраза «ПИЛЬСБЕРИ — ЛУЧШАЯ МУКА». На углах полотнища узлы, как на носовом платке. Такое богатство фантазии ей нравилось. Всё равно что плыть на облаке.
Скотт, она попыталась произнести его имя вслух и не смогла. Сон ей этого не позволил. Она видела, что подъездная дорожка, ведущая к амбару, исчезла. Вместе с двором между амбаром и домом. На их месте раскинулось огромное поле пурпурных цветов, дремлющих в призрачном лунном свете. Скотт, я тебя любила, я тебя спасла, я…
5
Тут она проснулась и услышала себя в темноте, повторяющую снова и снова, словно мантру: «Я тебя любила, я тебя спасла, я принесла тебе лёд. Я тебя любила, я тебя спасла, я принесла тебе лёд. Я тебя любила, я тебя спасла, я принесла тебе лёд».
Она ещё долго лежала, вспоминая жаркий августовский день в Нашвилле и думая (не в первый раз), что остаться одной, прожив так долго в паре, странно и необычно. Задай ей такой вопрос при жизни Скотта, она бы ответила, что два года — достаточный срок, чтобы с этим свыкнуться, но на собственном опыте выяснила, что это не так. Время, похоже, ничего не делало, разве что притупило острую кромку горя, и теперь она рвала, а не резала. Потому что уже ничего не было «по-прежнему». Ни снаружи, ни внутри, ни для неё. Лёжа в кровати, где раньше спали двое, Лизи думала, что человек острее всего чувствует себя одиноким, когда просыпается и обнаруживает, что в доме никого нет. Из тех, кто способен дышать, — только ты да мыши в стенах.
Глава 2. ЛИЗИ И БЕЗУМЕЦ. (Темнота любит его)
1
Наутро Лизи сидела, поджав ноги, в архивной комнате Скотта и просматривала кипы и стопки журналов, списки выпускников, бюллетени кафедры английского языка и литературы, университетские «журналы», которые лежали вдоль южной стены. До прихода в рабочие апартаменты думала, что беглого просмотра вполне хватит для того, чтобы избавиться от тех жестких тисков, в которых эти ещё не увиденные фотографии держали её воображение. А попав сюда, поняла, что надежда эта напрасна. И ей не требовался маленький блокнот Аманды с вписанными в него числами. Он лежал на полу, никому не нужный, пока Лизи не сунула его в задний карман джинсов. Не нравился ей вид этого блокнота, принадлежащего человеку с не совсем здоровой психикой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
