— Прошу простить, что помешал, — перекрикивал он свист электрического чайника. — У нас есть акты Альберта Грюневальда. Это 1939 год.
Минута ожидания.
— Да, есть. Кроме того, имеется его дневник.
— О!
— Вам подослать?
— Если можно.
— Тогда сообщите адрес вашей электронной почты.
Сообщил.
— И заранее благодарю.
Электрическая бритва на батарейках работала не ахти, но ничего большего от нее и не требовалось. В планах на сегодня встреч со своей женщиной не значилось. Можно было оставаться и небритым.
Дневник Грюневальда? Наверное, будет любопытно. Интересно, с чего же все это началось…
* * *
Кугер хромал из тюремной камеры в комнату для допросов. У него была только одна рука. При этом он опирался на костыль, поскольку нога у него тоже была одна. К счастью, охранники не были слишком злыми и даже пытались его поддержать. До допросной добрался. Ему позволили присесть, что Кугер принял с благодарностью. Правда, Мищук с Васяком взялись за него строго.
— Ну, и что вы имеете в свое оправдание, Кугер? Ну, и что?
Девушка — переводчица справлялась с трудом. Она знала только школьный немецкий.
— Как вам оправдаться, Кугер, — переводила она. — Что вам теперь сказать?
— Да я и не знаю. — Он задумался. — А что я должен вам сказать?
— Он ничего не хочет говорить, — переводила девушка на польский.
— Тогда скажи, что мы сделаем с ним, как польское гестапо! — заорал Мищук.
Та перевела.
— Сделают с тобой как польское НКВД, — так это звучало в ее версии. По-видимому, кое-чего в жизни она узнала.
Кугер перепугался.
— Я ничего не знаю! — крикнул он. — Я простой полицейский. На войну меня не взяли, потому что какой-то силезец покалечил мне руку. А потом русский бомбардировщик оторвал ногу! Я всего… был, — поправился он, — обычным полицейским. Точно так же, как и вы.
Переводчица выдавала из себя все, на что была способна:
— Он говорит, что был бомбардировщиком, а вы — это обычные полицаи.
— Никакие мы не полицаи, — перебил ее Мищук. — Мы из Гражданской Милиции!
Женщина старалась, как только могла:
— Он говорит, что они не из полиции, а только… только… из ополчения.
— Боже! Не понимаю.
— Ну… — ей не удавалось собраться. — Aufstand. Восстание. «Эй, поляки, на штыки!» — попробовала объяснить та в песне.
Немец не понял.
— Какие еще штыки? Вы же выиграли войну.
— Ну, что, не понимаешь? — она снова фальшиво запела: «Стрельцы маршируют, уланы вербуют… в войско иди!»
— Совсем ничего не понимаю.
Девушка перевела:
— Он совершенно отказывается сотрудничать. Он ярый нацист и сказал, что Гитлер победит.
Мищук покачал головой.
— Такого он не говорил. Может я дурак, но даже я знаю, как кто говорит «Хайль Гитлер». Он вообще слова «Гитлер» не употребил.
Тут включился Васяк.
— Спроси у него, как долго он провел времени с Грюневальдом над этим делом.
Та перевела:
— Они спрашивают, как долго ты занимался любовью с Грюневальдом.
Кугер онемел.
— Простите, что?! Я никогда не занимался любовью с мужчиной. Я протестант. Я человек верующий. Я? С Грюневальдом?
— Что он говорит? — допытывался Васяк.
— Говорит, что не сражался под Грюнвальдом. И в этом его нельзя обвинять. — Переводчица задумалась. И прибавила: — Холера! Возможно, он и прав. Ведь это было давно. Или думаете, будто можно прожить столько лет[9]?
Мищук разнервничался. Васяк спрятал лицо в ладонях.
— Девонька, ты где учила немецкий?
— Ну, в Советском Союзе. Всю семью вывезли, и мы отправились в колхоз. Это еще повезло. Ведь других повезли… — она замялась, — ну, сами знаете, куда.
Оба согласно кивнули.
— Ага, в этом колхозе я и познакомилась с одним таким профессором. Свеклу копал. То был всемирно известный профессор германистики. Писал какие-то там работы по немецкой поэзии. Правда, он был русский, а я по-русски слабо понимаю. Когда же нас двоих послали возить навоз на поля, он стал меня немного учить. Столько я и могу. — Она опустила голову. — А школ я никаких не кончала.
— Все ясно. — Мищук закурил «кэмэл» и вдруг, в порыве жалости, сунул его в рот немца. Тот принял сигарету столь жадно, что Мищуку сделалось не по себе. Он отрезал толстый ломоть от черствой буханки, которую ему прислали давние соседи из родного села. Солидно намазал соленым американским маслом и подал калеке. Кугер не знал, что делать раньше, курить или есть. Так что делал и то, и другое. А если учесть, что у него была только одна рука, это можно было признать мировым достижением.
— Так мы ничего не узнаем. — Васяк встал с места и подошел к окну. Глянул на охранников. — Отведите заключенного!
Один из них начал дергать дверь.
— Пан сержант, — доложил он, что-то в замке испортилось!
— Я вам покажу, — с полным ртом пробормотал Кугер. — Тут имеется защелка, которая запирает дверь, если кто-нибудь нажмет на аварийную кнопку в столе. Наверное, кто-то случайно нажал коленом. Сейчас я вам все покажу.
— Что он говорит? — спросил Мищук.
— Что сейчас мне все покажет! Только я не хочу видеть! — Переводчица отвернулась к стене. — Я же женщина!
Васяк только рукой махнул. Подготовка в милиции у него была самая минимальная, но сказал:
— Ну, на извращенца он никак не похож. Подведите заключенного к двери.
Кугер, которого два охранника поднесли к двери, быстро разблокировал замок.
— Сейчас в дежурке охранников воет сирена, но ее тоже можно выключить.
— Что он говорит? Переводи.
— Он говорит, что сейчас будет выть.
— Холера ясна! С чего это он хочет выть? Дали ему сигарету, дали хлеба, не били… Почему он хочет выть?
— Он говорит, что сирены поют. Ой, нет! — женщина быстро исправилась. — Сирена воет.
— И правда, — сообщил охранник. — Издали слышен вой.
— Ладно, — перебил их Мищук. — Если он скажет, как это хозяйство выключить, дайте ему пачку сигарет, спички и хлеба.
— Погоди, — включился Мищук. — А откуда он все это знает?
Кугер догадался про смысл вопроса. И ответил:
— До войны я работал в этой комнате.
* * *
Они ехали на извозчике до Jahrhunderthalle[10]. Автомобиль им не предоставили. На автомобилях могли разъезжать только гестаповцы. Уголовная полиция вдруг потеряла свое значение. Но это медленная поездка радовала Кугера. Он перелистывал свои любимые газеты.
— Гляди, — обратился он к Грюневальду. — Наши уже пару дней штурмуют Вестерплатте[11]. У поляков там всего лишь небольшой отряд. У нас там имеется броненосец, бомбардировочная авиация, пушки, а так же отряды специального назначения. И ничего. — Он перелистнул газету на следующую сторону. — Чем они там защищаются? Бросают в наших камнями? Или дерутся дубинами?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
