— Понимаете, Ирина Вадимовна, у меня папу в армию забрали. В парашютные войска. И мы с мамой всю ночь ему спортивную форму шили.
— Как форму? Твой же папа уже был в армии. Давно.
— А его снова позвали. Уже начальником. Потому что он хорошо прыгал. Без него не справляются. Все разладилось. Мы ему лампасы на джинсы пришивали. А бабушка парашют вязала на спицах.
Ирина Вадимовна даже растерялась. Ничего себе новости! Оказывается, теперь парашюты на спицах вяжут! А сорокалетние снова в армию идут.
— Бедная девочка! — погладила она Киру по голове.
А когда Ирина Вадимовна отошла, Кира сказала:
— Я не бедная! У нас квартира на двадцать восемь комнат. И дядя из Швейцарии ящик с магнитофонами прислал. Он там всемирный конгресс водопроводчиков проводит. Ну что, берешь меня правдизм преподавать?
— Ни в коем случае.
— Тогда я всем про тебя расскажу. И про твоих интернатников.
— Нельзя. Про них нельзя говорить.
— А я вот расскажу. Ребята, ребята! — зашептала она голосом диктора Центрального телевидения. — Наша Брюка в загородном парке учительницей работает. Зверям русский язык преподает. И поведение.
Упитанный Игорь Трофимов и ехидноглазый Спальников немедленно повернулись на шепот, придвинулась и тростиночноногая Катя Лушина.
— Прошу поподробнее, — попросил Игорь. — Каким зверям? Хищникам? Парнокопытным? Обезьянам? Какой язык — устный или письменный?
Таких подробностей Кира не знала.
— А откуда тебе это известно? — спросила Катя Лушина. — Про Брюкину?
— Она меня туда звала. Приглашала.
— Снова прошу поподробнее, — съехидничал Трофимов. — Приглашала в качестве кого? В качестве хищника? Парнокопытного? Человекообразного?
— Она меня учительницей звала. Обманизм преподавать, — уже не телевизионным, а простым шепотом сказала Тарасова.
— Прекрасный выбор! — заявил Спальников. — За чем же дело стало? — И сам же себе ответил: — А за тем, что она такое напреподает, что все звери разбегутся. Во главе с директором зоопарка.
— Еще заставит их ванну в скафандрах принимать, — добавил Трофимов.
— Или лампасы к джинсам пришивать, — сказала Лушина.
— А то всех зверей отправит в парашютные противопожарные войска, — продолжил Спальников. — Им никаких противогазов не надо. Они и так страшные.
— Вы смеетесь, а я правду говорю! — голосом пионера из детского театра закричала Кира. Но ей никто уже не верил. И все отвернулись от нее. Каждая шутка хороша в меру.
Глава третья
АВСТРАЛИЙСКИЙ ПЛЮМБУМ-ЧОКИ
В этот раз в электричке Люся держалась солидно и строго. У нее уже был немного учительский вид. Один сельский первоклассник даже потянулся ей место уступить. Но потом спохватился, сел и в знак протеста стал рассматривать потолок.
На станции Интурист погода была на «отлэ». Краски сгущенные, сочные. Недоеденное объявление было заменено новым, некусаным. Но неразборчивым.
Продается трехместная новая байдарка. Там же имеется породистая охотничья… чая… ка. С хорошей родословной. В хорошие руки бес…
«Ничего себе, — удивилась Люся. — Разве бывают охотничьи чайки? И на кого они охотятся? На лягушек? На рыб? А что это за бес в хорошие руки? У меня хорошие, возьму беса. А еще лучше бесенка. Интересно, как он выглядит?»
Дачный поселок дымился одинокими пенсионерскими кострами. Пожилые люди сжигали осенний мусор.
…Интернатники ликовали. Увидев Люсю, они шмыгали по участку отдельными личностями и клубились у окна в класс целым коллективом.
Дир сейчас был не дир, а «двор», то есть дворник. Он с метелкой в руках воевал с травой и листьями. И жег костер.
— Здравствуйте, — сказала Люся.
— Здравствуйте, уважаемая сотрудница.
Люся взяла светский беседовательный тон:
— Осень. Хлопотное время для садовода.
— При чем тут садоводство? — удивился дир. — Это я варенье варю.
— Наверное, у вас ягод много. Пропадают.
— Ягоды? — удивился дир. — Я овощное варенье варю. Помидорно-капустное.
— Это входит в ваши обязанности как дворника или как директора?
— Как врача.
— Почему как врача?
— Потому что матушка Зюм-Зюм заболела. Ее надо лечить.
Люся разглядела ведро на костре и белый халат на Меховом Механике. И учуяла запах потрясающего капустного варенья с помидоровым уклоном.
— Матушка Зюм-Зюм — это наша кормилюндия. Ее надо ставить на ноги, а у меня ни одного хендрика нет. Не пришли еще.
«Оказывается, хендрики ходят! — отметила про себя Люся. — Наверное, они вроде цыплят».
Вслух она сказала:
— Извините, дир. Меня уроки ждут. Бумажный Получальник в кабе? В кабинете?
— Он в главном управлении Получальников на проверке. Возьмите Большой Вафельный Отметник.
— А как им пользоваться? — спросила девочка.
— Очень просто. Он сделан из вафли. За каждый правильный ответ можно давать учащемуся грызть. Чем лучше ответ, тем больше можно откусить.
— Они ж его сразу съедят.
— Вы не давайте. Он разделен на квадратики, как шоколад. За пятерку пять квадратуриков. За четверку — четыре. За двойку — только понюхать давайте, а кусать нельзя. Те, которые нанюхаются, очень хорошо потом учиться начинают.
Люся прошла в директорскую, взяла Вафельный Отмет-ник и потянула за шарик начинальника.
При ее появлении в классе интернатники встали на передние лапы. От радости они махали задними лапами и раскачивались.
Люся посмотрела на часы и сказала:
— Блюм.
Класс радостно рухнул. Но тишины не было. Кто-то тихо барабанил лапами, кто-то урчал, кто-то колотил по скамейке хвостом.
— Что это значит? — спросила Люся удивленно. — Почему шум?
— Это мы вам радуемся! — сказал щекастый Бобров.
— Спасибо! Я тоже рада вас видеть. Но при этом я не стучу хвостом по столу и не рычу. Нужно учиться выражать свою радость по-другому. Если вы от радости зарычите на человека, он насторожится. Испугается и убежит. Надо улыбаться. Вот так.
Люся показала, и все интернатники сделали «вот так». Получилась просто жуть. Столько зубов, один острее другого! И все оскалены для показа. Особенно старался Сева Бобров. Он выставил все свои зубы, как будто собирался перегрызать колючую проволоку.
— Нет, — сказала девочка. — Так получается еще хуже. Не только простой прохожий, милиционер испугается. При улыбке надо уголки рта поднимать вверх.
Интернатники попробовали.
— Уже лучше. Сняли! А теперь продолжаем занятия. Я прошу подойти к доске… вас, — попросила она бурундукового подростка с задней парты, соседа муравьеда Биби-Моки.
Тот подошел застенчиво-развязной походкой, держа лапы за спиной.
— Возьмите мел, уважаемый интернатник, и напишите, как вас зовут.
Бурундучок написал:
БУРУНДУКОВЫЙ БОРЯ.
— Хорошо. А теперь напишите, сколько вам лет.
Боря показал ей лапки. Черные когтистые ладошки.
— Ты хочешь сказать, что тебе десять лет? — спросила Люся.
Боря опустил нос вниз.
— Он хочет сказать, что ему нечем писать, — встрял зубастый Сева Бобров. — Он мел съел.
— Это от хулиганства? — спросила Люся.
— От застенчивости. И от того, что он растет.
— Что же мы будем делать? — растерялась девочка.
— Давайте в валилки играть! — завопил Кара-Кусек. — Или в скакалки.
«Не иначе наокуркился», — опасливо решила Люся. И сказала строго:
— Ни в какие валилки мы играть не будем. Мы продолжим занятия. У кого есть мел?
— У меня, — встал черноносый игластый ежик с первой парты. — У меня в спальне. Можно я принесу?
— Хорошо. А Бурундуковый Боря сейчас расскажет нам стихотворение.
Ежик, гремя иголками, ринулся за мелом, а Боря спросил:
— Про любовь можно? — и опустил нос под мышку.
Люся сказала, что можно. Боря стал читать:
Мороз и солнце; день чудесный!Еще ты дремлешь, друг прелестный
Всё.
— Где же здесь про любовь? — спросила Люся.
— Про любовь дальше.
— Ты и прочитай дальше.
— А я дальше не помню. Я могу это еще раз прочитать. Можно?
— Можно. Читай.
И Боря еще раз с тихим удовольствием прочел:
Мороз и солнце; день чудесный!Еще ты дремлешь, друг прелестный,—
и снова сунул нос под мышку.
«Ничего себе интернатники! — подумала Люся. — Мел едят! Про любовь стихотворения читают. Научи их чему-нибудь. Вот у нас в классе мел не едят. И вообще, с нами проще».
Тут она притормозила — проще ли? И решила проверить, понаблюдать за тем, что в ЕЕ классе мешает процессу обучения школьников. Сколько мешаний будет за неделю.
