впиваются мне в спину, а покрытие крыши трется о бедра.
Ночное небо сегодня прекрасно. Многие люди даже не знают, что из-за полного отсутствия световых помех с Орегонского побережья открывается один из лучших видов на звездное небо и Млечный Путь.
Было время, когда я часами лежала на спине на этой крыше, пускала кольца дыма и размышляла о том, насколько огромна наша Вселенная. Улыбалась себе, когда звезды подмигивали мне, как бы весело дразня: Ты никогда не узнаешь всех наших секретов, но ты можешь восхищаться нашими истинами.
Слезы текут по моим щекам так небрежно, что я их даже не замечаю, пока не дует легкий ветерок.
Обычно я не такая. Плаксивая и грустная. Я нечасто вваливаюсь пьяной на крышу родительского дома, чтобы поплакать о том, что со мной случилось, пожалеть себя. Жизнь — это постоянный маятник боли. Каждый испытывает ее, и я не особенная.
Так что, возможно, это дорогой коньяк моего отца, который я украла из его кабинета, или запах дождя, приносимый ветром, вызвал эти эмоции, которые я тщательно хоронила.
Я продолжаю думать, что если я просто продолжу делать все так, как делала раньше, если я стану такой, какой была до похищения, жизнь вернется в нормальное русло. На прошлой неделе я тусовалась со школьными друзьями. Мы сидели в кафе, в которое часто ходили по четвергам во время летних каникул. Вчера мои мачеха и отец потребовали, чтобы я сходила на художественную выставку, и я пошла. Сегодня вечером я сижу на крыше и смотрю на звезды.
Чай в кафе «У Луки» был горьким и холодным. Друзья, которых я когда-то знала, оказались незнакомцами, их жизни движутся вперед, а моя застыла. Искусству, в котором я всегда находила радость, не хватало живости. И звезды уже не кажутся такими яркими.
Когда я стою перед зеркалом, выгляжу все так же. Я — та самая Коралина, которую узнают мои родные и друзья, но теперь я совсем другой человек. Раньше я никогда так не боялась. Дышать, двигаться, жить.
Внутри я все еще Цирцея5.
Я покинула этот подвал физически, но мысленно все еще живу в нем.
Ненавижу его. Презираю себя за то, что живу в страхе, в застое и не двигаюсь по жизни дальше. Меня похитили, избили, изнасиловали. И что? Есть миллионы людей, которые испытывают подобное. Мне повезло. Я не должна чувствовать себя такой чертовски несчастной.
Моя кровать, на которой я сплю с первого года средней школы, слишком мягкая. Здесь всегда слишком солнечно и шумно. Еда на вкус не похожа ни на что, кроме еды для поддержания жизни, а радость стала для меня недостижимой мечтой.
Жизнь не должна быть такой тяжелой.
Ветер треплет маленький листок бумаги между моими пальцами. Дрожащей рукой я набираю семь цифр, которые никогда не рассчитывала набирать. Обещала себе, что не буду. Но я в безвыходном положении. Ведь хуже не станет от этого звонка?
Когда раздается гудок, я сразу же хочу повесить трубку. Это глупо. Я выжила, вышла на другую сторону, где меня ждет моя богатая семья, готовая сделать меня блестящей и обновленной. Могло быть и хуже.
Палец замирает над кнопкой завершения вызова, но тут в динамике раздается хриплый голос.
— Коралина.
Мое имя слетает с его языка. Он не спешит. Он произносит его медленно, не торопясь и не сокращая, удерживая его во рту, пока не вырывается последний слог.
— Как ты узнал, что это я?
Мое сердце громко стучит о ребра, бешено колотится в груди от нервного напряжения. Я не ожидала, что он ответит. Возможно, какая-то часть меня надеялась, что гудки будут до тех пор, пока я не услышу его голосовую почту.
— Я наследник фирмы по кибербезопасности, — говорит он прямо, как будто это очевидно. — Ты в порядке?
Это просто три слова, которые я слышала на повторе в течение последних восьми месяцев, но когда они звучат из его рта, от него самого? От этого на глаза наворачиваются слезы, а грудь сжимается.
Боже, я ненавижу это.
Не знаю, как это объяснить, но я знаю, что он действительно имеет в виду именно это. Что он спрашивает не просто из вежливости, зная, что я совру и скажу, что со мной все в порядке. В его голосе, который звучит как ночь и потрескивающие угли, звучит искреннее беспокойство.
Из моей груди вырывается всхлип, и я зажимаю рукой рот, чтобы не выдать себя. Мои глаза плотно закрываются, а тело сотрясается. Я чертовски ненавижу плакать. Ненавижу показывать эту слабость, эту уязвимость, которой нет места ни в моей жизни, ни в этом городе.
— Где ты…
— Нет, не надо, я в порядке, — я тороплюсь со словами, трясу головой, чтобы никто не видел, и слышу в трубке шорох, словно он встает, чтобы прийти мне на помощь.
Совершенно к незнакомому человеку, которого он даже не знает.
Я прикусываю нижнюю губу, чтобы она не дрожала.
— Я тебя разбудила?
— Нет, — просто отвечает он.
До этого момента у меня не было никакого плана. Я даже не уверена, что знала, зачем полезла в дальний угол шкафа, чтобы выудить этот номер из забытой пары кед.
Когда он приехал ко мне в больницу, мне было горько.
Я думала, что ненависть и злость к себе будут толкать меня по жизни. Они подпитывали мою потребность жить, но за несколько месяцев ярость сдулась. Как проколотый воздушный шарик. Теперь у меня осталась только пустота в груди, которая ощущается как ножевые раны, пропитанные воспоминаниями.
Психотерапевт, к которому я ходила некоторое время, сказал, что это горе. Я скорблю о той девушке, которая умерла в подвале, и пытаюсь загладить свою вину перед той, которая осталась. Думаю, я просто устала.
Сон редко обходится без кошмаров, и дни наполнены тревогой, я постоянно оглядываюсь через плечо, все жду и жду того дня, когда мой монстр выполнит свое обещание.
Давление само по себе слишком велико. Тяжесть сломила мои плечи, и я устала задыхаться. Я не могу дышать. Почему никто этого не видит? Неужели они не видят, как я багровею? Руки моего разума душат меня?
Потому что каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу это.
— Ты сказал мне, что знаешь, каково это — сражаться с демонами, которых не видишь, — начинаю я, не зная, к чему веду, но надеясь, что конечный пункт имеет смысл. — Что ты имел в виду?
Слышится шум, скрип кровати и шорох одеяла. Приглушенные голоса затихают в
