Идти было недалеко, поэтому и гадать пришлось недолго.
— Владимир Александрович, во время вашего дежурства вы занимались определением группы крови у кого-либо из пациентов?
Взгляд Тарабарина по-прежнему оставался строгим, колючим. Хорошо еще, что сесть на стул предложил.
— Занимался. — Перед глазами Данилова сразу же возникла тарелка с каплями. — У одного.
— Фамилию помните?
— Подколядин, кажется.
— Все верно. И какую же вы определили группу?
— Вторую.
— Точно помните?
— Совершенно точно.
— Владимир Александрович, — Тарабарин поерзал в кресле, — вы простите меня за такой вопрос, но не могли бы рассказать мне, как определяется группа крови при помощи стандартных изогемагглютинирующих сывороток?
Данилова вопрос покоробил, но что поделать — пришлось рассказать методику.
— Верно излагаете, — сказал Тарабарин. — Только вот с группой у вас ошибка вышла. Там третья группа, резус-отрицательная. Все бы могло обойтись, если б до получения лабораторного подтверждения один не в меру ретивый реаниматолог в рамках подготовки к повторной операции не вздумал бы переливать вашему Подколядину эритроцитарную массу.
— Он жив?
— Жив, но сами понимаете, внутрисосудистый гемолиз здоровья ему не прибавил. Дело было в пятницу. В субботу начмед имела разговор с Кочерыгиным, а точнее — имела самого Кочерыгина во всех мыслимых и немыслимых позициях. А он рассказал, что поручил сделать это вам, и теперь, конечно, о своей опрометчивости сожалеет. Отвечать, конечно, будет он и только он, но… м-м-м… как-то не так вы начали свою специализацию, Владимир Александрович.
От волнения Данилов не сразу вспомнил имя и отчество Тарабарина.
— Виталий Мартынович, была вторая группа. Спросите у медсестры Ларисы, она подтвердит. Она тоже посмотрела и согласилась, что да — вторая.
— Спрашивали, она сказала, что вы посмотрели на результат, записали его в историю, и только.
— Давайте спросим еще раз! Вместе! Пусть она вспомнит!
— Сегодня в три часа всех причастных ждет у себя главный врач. Будет предварительный административный разбор. В узком кругу. Я просто хотел для себя разобраться… составить, так сказать, впечатление.
— Делайте, что хотите, думайте, что хотите, но была вторая группа.
— Я понял. — Взгляд Тарабарина слегка потеплел. — Методику, во всяком случае, вы знаете.
— Лариса подтвердит… — начал Данилов, но руководитель не дал ему договорить.
— Ничего она не подтвердит, даже, если допустить, что ей есть что подтверждать. Или ошиблись вы, или она перепутала сыворотки, вторую с третьей. Третьего варианта быть не может. Так что не надейтесь на то, что Лариса вспомнит. Вспомнит, да вот захочет ли сказать? А теперь идите, жду вас здесь без четверти три. К главному врачу у нас опаздывать не принято…
В коридоре Данилов просчитал ситуацию. Пациент остался жив — это плюс. Последствия грозят дежурному врачу — это с одной стороны вроде как плюс, если посмотреть с позиции шкурника, а с другой — большой минус. Ему, доктору Данилову. Как человеку поверхностному и легкомысленному.
Но сам он знает, что не ошибся — и это плюс, который перевесит любое количество минусов. Правда, только в его собственных глазах. Остальным ничего не докажешь, если, конечно, сама медсестра Лариса не признается в своей ошибке. А пойдет ли она на это, особенно с учетом ее служебного, а может, и не только служебного романа с доктором Кочерыгиным? Навряд ли — свалит все на него, «тупого» интерна.
Идиотская, какая-то театральная или киношная ситуация. Там по законам жанра или кто-то из пациентов вспомнил бы, что медсестра говорила о «второй» группе крови, или она бы разнервничалась и проговорилась…
В конце концов, Данилов пришел к выводу, что ничего изменить он не в силах. Расскажет, конечно, у главного врача, как что было, и получит то, что ему «выдадут». Прошла всего неделя интернатуры, впереди еще будет пятьдесят одна… нет, четыре отпускные недели надо отнять, впереди еще сорок семь недель. Достаточно времени для того, чтобы исправить впечатление о себе.
Мышление странным образом раздвоилось: с одной стороны, Данилов добросовестно вникал в особенности подготовки пациента к анестезии в зависимости от исходного заболевания и тяжести состояния, с другой же — какой-то участок мозга искал выход из тупика.
Коллеги-интерны поглядывали на Данилова сочувственно, но со словами утешения и ободрения не лезли. И на том спасибо.
* * *
Главный врач был новым, назначенным всего три месяца назад, и оттого демократичным и либеральным. Не огрубел еще душой на своем посту, не привык к тому, что начальству все врут, а если кто не врет, то и всей правды никогда не скажет. Внешне он произвел на Данилова благоприятное впечатление — подтянутый, спортивный мужчина лет пятидесяти, умные глаза под стеклами очков, довольно приветливая улыбка. Правда, про таких людей еще говорят: «мягко стелет, да жестко спать».
На «разборе полетов» помимо главного врача, Тарабарина и непосредственных участников событий — Данилова, Кочерыгина и Ларисы — присутствовало еще человек семь или восемь, в которых без труда угадывались представители больничной администрации. В большом кабинете главного врача все расселись вольготно, еще и свободные стулья остались.
— Сегодня я просто хочу вникнуть в ситуацию, — сказал главный врач. — Выводы будем делать потом. Кстати, у меня нет объяснительной доктора Данилова…
— Это моя вина, Михаил Иванович, — сказал Тарабарин. — Забыл стребовать. Исправим.
— Пожалуйста. — Главный врач снял очки в тонкой, почти невесомой на вид оправе, потер переносицу и вернул очки на место. — Владислав Алексеевич, прошу вас.
Кочерыгин встал и решительно одернул на себе халат.
— Что я могу сказать? — риторически начал он. — Виноват, не спорю. Доверился молодому коллеге, а должен был все контролировать сам. Наказывайте, что ж теперь… Впредь буду умнее.
— У вас все? — удивился столь лаконичному выступлению главный врач.
— Все! — подтвердил Кочерыгин и сел.
— Лариса Николаевна, прошу вас.
Лариса, раскрасневшаяся от волнения, говорила долго, то и дело запинаясь, повторяясь и отвлекаясь на ненужные подробности. Смысл ее речи можно было свести к одной фразе: «Я сделала все, как положено».
— А сами вы не оценили результат? — поинтересовался главный врач.
— Это врачебная обязанность, — ответила Лариса, поджимая губы.
— Чисто машинально, Лариса Николаевна? — слегка нажал главный врач. — Это же так просто…
— Было бы так просто, мы бы сейчас здесь не собрались, Михаил Иванович, — покосившись на Данилова, ответила Лариса.
— Спасибо, садитесь. А что скажете вы? — Главный врач посмотрел на Данилова. — И можете не вставать, мы не в школе.
Не вставать так не вставать.
— На тарелке, которую мне показала Лариса Николаевна, была агглютинация с сыворотками первой и третьей групп, — сказал Данилов. — Картина, соответствующая второй группе. Больше мне добавить нечего.
— Смотрели при хорошем освещении? — уточнил главный врач. — Сомнений не было?
— Никаких! — мотнул головой Данилов.
— Спасибо. Кто-то желает высказаться?
Разумеется, пожелала высказаться заместитель главного врача по лечебной работе, она же, если по старинке, «начмед» — невысокая, но сильно раздавшаяся вширь женщина, с застывшей складкой на переносице, которую Данилов про себя обозвал «тетей-колобоком».
Как и положено по должности, на одну фразу в ее речи приходилось три цитаты из должностных инструкций и приказов. Свободное и непринужденное цитирование документов по памяти, без каких-либо шпаргалок, свидетельствовало о том, что человек находится на своем месте, и находится на нем довольно долго. За один год или, скажем, за полтора таких результатов не добиться.
«Тетя-колобок» закончила свою речь восхитительной фразой:
— Белый халат — это не только глубокие карманы, но и чувство ответственности!
«Надо запомнить — это ж готовый афоризм», — подумал Данилов. Настроение его слегка улучшилось — кажется, никто не собирается сваливать вину на него.
После долгого выступления начмеда собравшиеся заметно заскучали, то и дело поглядывая на настенные часы. Главный врач уловил настроение аудитории и сказал:
— На этом закончим. Приказ зачитаем в среду на пятиминутке…
* * *
— Вот тебе классический медицинский парадокс. — Выйдя от главного врача, Тарабарин начал обращаться к Данилову на «ты», что следовало расценивать как знак расположения; во всяком случае, Данилов именно так это и расценил. — Все прекрасно понимают, что виновата медсестра, иначе бы с чего ей так юлить, но накажут врача, который дежурил один на двенадцать коек. Потому что он ответственный за все, что накосячат во время его дежурства. А то, что дежуря в одиночку, в той или иной степени приходится полагаться на сестер, никого не волнует…
