Не думается ни о чем.
И Евдокия счастливо позволяет себе не думать…
Часы бьют полночь, но кто бы ни бродил по темным коридорам Цветочного павильона, в комнату Евдокии он заглядывать не смеет. А на рассвете, который Евдокия чувствует сквозь сон прохладою от окна, птичьим взбудораженным щебетом, Лихослав уходит.
…как ему верить?
И не верить никак…
…два дня прошли без происшествий.
Почти.
Странное пристрастие Иоланты к зеркалам не в счет. Теперь она повсюду носила с собой крохотное, с ладошку величиной, зеркальце, от которого если и отрывала взгляд, то ненадолго.
Улыбалась странно.
Говорила тихо.
А в остальном все как прежде.
Очередная свара Богуславы и Габрисии, которая, растеряв былую невозмутимость, расплакалась. И в слезах убежала в свою комнату; прочие же красавицы сделали вид, что ничего-то не заметили. А может, и вправду не заметили?
Эржбета писала.
…Ядзита, как и прежде, занималась вышивкой…
…Богуслава, растревоженная ссорой, мерила комнату шагами…
…Лизанька читала очередное послание, которое то к груди прижимала, то к губам, и вздыхала этак, со значением…
…Мазена, устроившаяся в стороне, тоже читала, но книгу в солидном кожаном переплете.
— Я… я больше не собираюсь молчать! — Габрисия появилась в гостиной.
Гневливая.
И глаза покраснели от слез… способна ли матерая колдовка плакать?
— Пусть все знают правду!
— Какую, Габи? — Богуслава остановилась.
…одержимая?
…об одержимых Себастьян знает не так и мало. Случается человеку по воле своей впустить в тело духа. Думают обычно, что справятся, верят, а после, когда оно бедой оборачивается, то удивляются тому, как же вышло этакое… и ведь началось все с того самого приворота.
Дура…
…и надо бы скрутить, сдать жрецам, авось еще не поздно, заперли бы, замолили, вычистили измаранную прикосновением тьмы душу.
Нельзя. Не время еще.
— Ты моего жениха увела!
— Помилуй, дорогая, не я увела. Он сам не чаял, как от тебя спастись… ты была такой… страшненькой… но с претензией. — Богуслава смерила соперницу насмешливым взглядом.
А ведь не переменилась. Не то чтобы Себастьян так уж хорошо знал ее — прежнюю, но сколько ни приглядывался, странного не замечал.
Не ошиблась ли Ядзита?
Вышивает, словно не слышит ничего; и прочие красавицы ослепли, оглохли… нет, не оглохли, прислушиваются к ссоре, любопытствуют.
— Да и кому интересны дела минувших дней. — Богуслава расправила руку, глядя исключительно на собственные ногти. Розоватые, аккуратно подпиленные и смазанные маслом, они тускло поблескивали, и Себастьян не мог отделаться от ощущения, что при нужде эти ногти изменят и цвет, и форму, став острее, прочнее, опаснее…
…аж шкура зачесалась, предчувствуя недоброе.
— Никому, — согласилась Габрисия, мазнув ладонью по пылающей щеке. — Куда интересней, как ты с единорогом договорилась, дорогая…
Мазена закрыла книгу.
А Эржбета оторвалась от записей, Лизанька и та письмо, едва ли не до дыр зачитанное, отложила.
Интересно получается.
— Панночка Габрисия, — Клементина, по своему обычаю державшаяся в тени, выступила, — вы осознаете, сколь серьезное обвинение выдвигаете против княжны Ястрежемской? И если окажется, что вы клевещете…
— Я буду очень удивлена, — вполголоса произнесла Ядзита. Игла в ловких пальцах ее замерла, но ненадолго.
— Я обвиняю Богуславу Ястрежемску в обмане и подлоге. Она давно уже не невинна… — Габрисия разжала кулаки. — Четыре года тому я застала ее в постели с… князем Войтехом Кирбеничем…
— Ложь, — легко отмахнулась Богуслава.
— Как драматично! — Эржбета прикусила деревянную палочку, уже изрядно разжеванную. — Накануне свадьбы невеста застает суженого с лучшею подругой в… в компрометирующих обстоятельствах…
— Габи, не позорься. — Богуслава не выглядела ни смущенной, ни напуганной. — Тебе показалось, что ты застала в Войтеховой постели меня…
— Показалось?!
— Именно, дорогая, показалось. У тебя ведь зрение было слабым… настолько слабым, что без очков ты и шагу ступить не могла. А тогда, помнится, очки твои разбились…
— Весьма кстати…
— Бывают в жизни совпадения…
— Я узнала твой голос. — Отступать Габрисия не желала. — Или ты и в глухоте меня обвинишь?
— Разве я тебя хоть в чем-то обвиняю? А голос… мало ли схожих голосов… я понимаю, — Богуслава поднялась, — очень понимаю твою обиду… и клянусь всем светлым, что есть в моей душе, что невиновна…
…она обняла Габрисию, и когда та попыталась отстраниться, не позволила.
— Тебя глубоко ранило предательство жениха. Верю, что ты застала его с кем-то…
Она поглаживала Габрисию по плечу.
— Но не со мной… Габи, ты радоваться должна…
— Чему?
Габрисия успокоилась, что тоже было несколько странно.
— Тому, что не успела выйти за него замуж. До свадьбы, после… он бы предал тебя… посмотри, какой ты стала…
Богуслава развернула давнюю приятельницу к зеркалу.
— Ты красавица… ты достойна много большего, чем то ничтожество… — Она обошла Габрисию сзади и, наклонившись, прижавшись щека к щеке, смотрела уже на ее отражение. — Ты с легкостью найдешь себе нового жениха… и уж он-то сумеет оценить сокровище, которое ему досталось…
Габрисия смотрела на собственное отражение.
А то плыло, черты лица менялись…
…она и вправду была потрясающе некрасива: длинноноса и узкогуба, с близко посаженными глазами, с тяжелым подбородком, со сросшимися бровями, какими-то непомерно темными, точно кто-то прочертил по лицу ее линию.
Габрисия всхлипнула и зажмурилась.
— Это все в прошлом, дорогая… все в прошлом, — пропела на ухо Богуслава, отпуская жертву. — Мы так давно не виделись… и я готова признать, что ты несказанно похорошела! Не иначе, чудо случилось!
— А то, — громко сказала панночка Тиана. — Вот у нас в Подкозельске был случай один. Не, я сама-то не видела, но мне дядечкина жена рассказывала. А она хоть та еще змеюка, но врать не станет. У ее приятельницы дочка росла. Такая некрасивая, что прям страх брал! От нее кони и то шарахались, и чем дальше, тем хуже… кони-то что, скотина бессловесная, шоры надел и езжай себе, куда душе угодно. Женихи — дело иное… женихи-то с шорами ходить несогласныя были.
Лизанька громко фыркнула и письмо вытащила. Мелькнула игла в пальцах Ядзиты… и Эржбета открыла книжицу…
— …так когда ей шестнадцать исполнилося, то родители повезли ее в Познаньск, в храм Иржены-заступницы за благословением. Много отдали! Но помогло! Кони шарахаться перестали…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
