пульсирующей, сонмом насекомых, который лучше всего раздавить яростным движением моего сапога. До того как ты нашел меня, я не смогла бы отбиться и от одного из них, не говоря уже о шести. Но твоя кровь подарила мне силу – силу, обладать которой не имеет права ни один человек. Она изгнала мой страх и толкнула меня им навстречу, заставила искривить губы в рычании.
Один из них оглянулся через плечо и увидел меня. Половину его лица освещало пламя костра, на котором готовилась еда.
Он открыл рот, чтобы закричать. Я ухватилась пальцами за его верхнюю и нижнюю челюсти и разорвала их, не давая ему такого шанса.
Расправиться с остальными было невероятно легко. Я выкалывала глаза, ломала шеи и ребра, разрывала нежную плоть рук своими растущими клыками. Мои десны лопнули, и моя кровь смешивалась с кровью моих противников, которых я, одного за другим, пила. Только один, пошатываясь, попытался сбежать в темноту и угодил прямо в твои объятия. Ты быстрым, умелым ударом сломал ему ногу и отправил ковылять обратно ко мне, будто родитель, который разворачивает заводного солдатика, забредшего к выходу из игровой.
Наконец все было кончено, и я, тяжело дыша, стояла на нетвердых ногах среди тел. Я была довольна тем, что сделала. Не чувствуя в глубине сознания предательского сожаления, но и не ощущая себя действительно… сытой. Внутри все еще сидел голод, тихий, но отчетливый, несмотря на бурлящий от крови желудок, и я не чувствовала себя чистой и отстоявшей себя, как я на то надеялась. Ужасные воспоминания о том, как меня избивают, а моя семья сгорает заживо, не ушли – они были выжжены в моей памяти, хотя на теле и не осталось следов. Жажда мести, которую посеяли во мне эти люди, осталась со мной, она свернулась калачиком и погрузилась в беспокойный сон.
Я хватала ртом воздух, внутри клокотали рыдания. Я не знала, почему плачу, но бурно лила слезы, обрушившиеся на меня, как молодая гроза.
– Пойдем, – сказал ты, закутывая меня в плащ.
– Куда? – спросила я, уже ковыляя за тобой. Лежащие кучей вокруг все еще тлеющего костра выпитые мною тела выглядели отвратительно, но и вполовину не так ужасно, как то, что сотворили со всей моей деревней, с моей семьей.
Ты одарил меня слабой улыбкой, от которой мое сердце наполнилось радостью.
– Домой.
Твой дом наполовину лежал в руинах, его обнимали медленно ползущий вверх плющ и само время. Он укрылся вдалеке от деревни, высоко в скалистых горах, куда редко отваживались забираться простолюдины. Полуразрушенный и тусклый, он выглядел почти заброшенным. Но я видела лишь его великолепие. Изящные парапеты, дубовые двери и черные окна до потолка. Верхушки башен, казалось, пронзали серое небо, вызывая громы и дожди.
От взгляда на этот прекрасный дом, возвышающийся надо мной, будто желающий меня поглотить, я задрожала. К этому моменту опьянение кровью и отмщением прошло. В животе шевельнулся страх.
– Все, что ты видишь, в твоем распоряжении, – сказал ты, наклоняясь ко мне. Ты был таким высоким, что тебе пришлось наклониться, будто дереву на ветру, чтобы прошептать мне это на ухо.
И в ту секунду моя жизнь больше не принадлежала мне. Я чувствовала, как она ускользает от меня. Так ускользает девичество от женщин, которые, как это и полагается, вступают в брак в церкви и принимают чашу вина для причастия, а не жгущие огнем поцелуи на залитом кровью поле боя.
– Я…
Голос задрожал, как и колени. Ты, должно быть, почувствовал мою слабость. Как и всегда.
Ты подхватил меня на руки, будто я весила не больше ребенка, и перенес через порог. Ты держал меня так нежно, стараясь не сжимать слишком сильно, не оставлять синяков. Твоя нежность потрясла меня больше, чем твое чудесное появление в момент моей смерти. Думая об этом сейчас, я понимаю, что следовало бы подметить, насколько своевременным был твой приход. В нашем мире нет ангелов, которые присматривают за умирающими в их последние минуты, – есть лишь карманники и падальщики.
Хочется верить, что ты не просто играл свою роль. Хочется верить, что твоя доброта была не просто одной из хорошо отрепетированных арий обольщения, которые ты пел бесчисленное число раз для бесчисленных невест. Но я слишком долго любила тебя, чтобы вообразить, будто ты делал что-то без скрытого умысла.
Двери холла распахнулись передо мной голодной пастью. Когда мы переступили порог, вокруг расползлись холодные тени, и у меня перехватило дыхание от потускневшего убранства дома. Каждая деталь – от железных канделябров на стене до ярких ковров под ногами – поражала мой разум. До этого я жила очень простой жизнью, счастливой, но лишенной изящества. Единственным золотым предметом, который я видела в жизни, была сверкающая чаша, которую доставал из своего мешка священник, когда дважды в год приезжал из соседнего крупного города, чтобы нас причастить. Но теперь оно сверкало на меня из укромных уголков и с полок, придавая комнате дух святости.
– Как здесь прекрасно, – выдохнула я, подняв голову и проследив взглядом, как исчезают стропила в темноте сводчатого потолка.
– Здесь все твое, – сказал ты без колебаний. Не в ту ли секунду мы соединились браком, когда ты предложил мне разделить с тобой это разрушающееся королевство? Или это случилось, когда твоя кровь впервые брызнула мне в рот?
Ты поцеловал меня, спокойно и целомудренно, а потом опустил на пол. Подвел меня к каменной лестнице – наши шаги отдавались по дому эхом. Ты не забыл прихватить со стены пылающий факел и увел меня еще дальше во тьму. Уже тогда я видела в темноте лучше, чем когда-либо, но я все еще была слабее тебя. Мне все еще нужно было немного огня.
Комнаты проплывали мимо размытыми пятнами серого камня и гобеленов. Со временем все они станут мне знакомы, но в ту ночь я едва отличала их одну от другой. Казалось, дому не было ни конца ни края. Я никогда не бывала в таком большом здании, и мне казалось, что, кроме нас, там нет ни одной живой души.
Если таких, как мы, можно считать живыми.
– Ты живешь здесь один? – тихо спросила я. После меня на ковре оставался след из крови и грязи, и я гадала, кто его вытрет. – Где твои слуги?
– Сбежали или умерли, – бросил ты, ничего не объясняя. – Нам нужно привести тебя в порядок, не так ли?
Ты привел меня в маленькую комнату и начал методично зажигать свечи. Посреди комнаты стояли длинная неглубокая медная ванна
