Воодушевленный Ирой, при содействии дизайнера Маши Югановой, художник Тишков, по образованию врач и алхимик, осторожно свел воедино эти энергетические поля. Они стали переплетаться, обмениваться зарядами, – и вот уже делегаты партконференции слушают Будду у подножия баньяна, на женском пляже в Сочи играет на флейте Кришна, птицечеловек Гаруда спасает авиаконструктора Ваню Поставнина, приплывают наяды к санаторию Морфлота, приносят Фаине дары волхвы. И этот космос, отправленный Вавиловым в печать и ставший книгой, начал мерцать и клубиться над нашими головами.
«Корзину» мы, разумеется, торжественно посвятили Люсе.
Когда делали макет, мама предупредила: если из ее фотографий в книге будет только та, где она в двухлетнем возрасте в Пятигорске, – она не на шутку рассердится.
Мы дали еще одну: там она в расцвете лет на Черноморском курорте в шелковом платье струящемся – а на своем коллаже Лёня поместил ее в сердцевину лотоса.
В 2004 году на восемьдесят лет Люся получила идеальное издание «Мусорной корзины для Алмазной сутры», не имеющее себе равных. Бумага была немецкая, с оттенком топленого молока. Печать дуплекс – два цвета. Обложка – эфалин с малиновым тиснением. Шедевр книгопечатания. Люся была счастлива. Жить ей оставалось два года.
21 декабря 2006-го, в день зимнего солнцестояния (единственный в мифах Древней Греции, когда богу Аиду позволено появляться из подземного царства на горе Олимп) – Ира прислала мне sms-ку:
«Родная моя Мариша…
Сегодня моей маме исполнилось 77,
а твоей мамы не стало…
Они рождаются и умирают в один день,
но остаются с нами на всю жизнь —
нашу общую,
бесконечную,
запредельную жизнь.
Пусть всегда будет мама…
как солнечный круг,
подпирающий нас изнутри».
В честь «Мусорной корзины» мы задумали вереницу ликующих презентаций. Первая встреча с читателями предполагалась на Нон-фикшн, но – ни плакатика, ни объявлений на весь Дом Художника, ни толп журналистов – это нам совершенно не грозило: в полном составе рекламный отдел «Софии» брошен был на триумфальное продвижение Паоло Коэльо.
Ладно, мы с Ирой уселись на высокие табуретки, образовали воронку доброжелательности и стали засасывать туда случайных прохожих: били в бубен, гудели тибетской чашей и воскуряли благовония, мы просто праздновали жизнь, и на наш пылающий костер слетелось немало душ, но все они были друзья и знакомые, и вместо небольшого хотя бы гешефта, мы раздарили налево и направо кучу книг.
Тогда же я обнаружила, что она неплохо играет на флейте. И вот совсем недавно узнала от ее брата Павла, что самодельная флейта и «Роза мира» Даниила Андреева – сопровождали мою талантливую подругу чуть не с пеленок.
Каждая презентация открывала мне Ирку с новой стороны. В «Клубе на Брестской» мой золотой издатель в широченных штанах танцевала на фоне летящих гусей, распластавших в полете крылья. Видела ли она, что творилось у нее за спиной на гигантском экране, или, может, чуяла своим стриженным затылком… Но, чтобы настолько вписаться в стихию воздушного простора и гусиного полета… То ли в ней проступила птица тогда, то ли ангел, я не знаю.
На третью – в эзотерическом магазине «Белые облака» – она просто не пришла. Там мы без нее зажигали – с Лёней и Седовым.
– Среди твоей публики, – мне потом говорил Седов, у него-то глаз наметанный на такие вещи, – было много сумасшедших. Но особенно меня удивил продавец. Мне казалось: продавцы-то хотя бы нормальные? Ничего подобного. Когда ты читала про звук хлопка одной ладонью, он подошел ко мне и спросил: «А, правда: что такое звук хлопка одной ладонью? Какой ответ?» «Ну, понимаешь, – я стал объяснять, – тут в принципе нет ответа. Этот вопрос только создает ситуацию для ума, который не может ответить привычным способом…» «Нет, а все-таки?» – он спросил…
Один-единственный верный поклонник моего таланта был точно в здравом уме, он заранее готовился к встрече, ужасно боялся ее прошляпить, считал часы и минуты… И с первых же слов заснул. А когда грянули аплодисменты, вскочил, опрокинув стул, и в смущении убежал.
Где она подметала штанами улицы в столь важный момент? Да где угодно она могла очутиться, в любую секунду готовая оставить все дела и пуститься в дальнее странствие:
«Говорила вам или нет, – она писала в письме родителям, – что я задумала поехать в Африку? Через Зимбабве в Кению, через водопад Виктория, вдоль восточного побережья на Север, с трехдневной остановкой на острове Занзибар, дальше Серенгети, саванна и кратер Нгоронгоро, гигантский естественный заповедник с тысячными стадами и картелями хищников. Вы знаете, как давно я уже твержу про Африку. Мечта моя – страна Лимпопо! Этим летом я вдруг поняла, что если в ближайшее время не переведу свою мечту – как ребенка за руку через дорогу – из разряда иллюзий в страну солнца, пыли, масаев, грохочущих табунов и умопомрачительных плоскостей, потом будет уже поздно, острота ощущений будет уже не та…»
«Как это важно для меня сейчас – на гребне молодости дотянуться до солнца, до звезд, пропитаться ветрами иных миров… Тесновато мне тут, на Британском острове! Если я, действительно, хочу что-то написать, нужно распахнуть свой диапазон выше и дальше за островные пределы. Отсюда желание взлететь на микролайте, нырнуть на дно к акулам, проехать на лошадях через Монголию. Я не кочевник по сути, но и не из оседлых племен. Стремление быть все время в движении, и, в первую очередь, внутреннем – неважно в какую сторону, ведь с точки зрения пространства не существует движения вперед или назад. А есть импульс, толчок и скольжение, как на коньках. Ноги уже не разъезжаются, как раньше, и от этого радостно и уверенно на душе».
«…Любимый мой Маришик, я в Нью-Йорке! Любуюсь фаллическим беспределом каменных джунглей и зрю в корень – перевожу семинар по дистанционному видению и осознанным сновидениям. Вернусь в конце мая. Расцветай!»
«Прости прости прости! Последние пару дней перед взлётом был такой марафон, что едва домчалась до аэропорта и плюхнулась в кресло – успела! Но многое другое – и главное ответить на твои послания! – пришлось оставить на сейчас. Я на месте, в крошечном живописном городишке Лос Гигантес, названном так в честь отвесного вулкана, к которому он притулился правым боком. И первое же письмо – на второй день приезда – тебе! Я по нам уже здорово соскучилась!
Итак – завтра будет исполнен ритуал перехода Земли на новое время! Гости съезжаются со всего мира. А заодно и сплываются – ждем в гости дельфинов. Море вокруг Тенерифе – одна из любимых акваторий дельфинов и китов.
Я живу на набережной марины – в трех метрах от воды, куда с утра до ночи заныриваю. Она не парная, но чистая-чистая, несмотря на черный и нежный вулканический песок.
Но где же драйв?
Надеюсь, он скоро проклюнется и поднимет все в воздух – как нас с тобой, когда мы зависаем и парим над пиршеством в честь долгожданной встречи.
А может, здесь такого не будет, и я просто сотру что-то лишнее, выветрю надоевшее и пропитаюсь соленой водой как селедка. Время покажет! То самое время, которое завтра закончится и включится снова, чтобы мы могли мчаться друг к другу из-за морей-океанов, из заснеженной Арктики и с вулканических пиков, прыгая с ветки на ветку – с моей серой на твою зелёную и вместе на красную, пульсирующую как даблоидное сердце, которое у нас на каком-то невидимом плане одно на двоих. Вот же счастье!
Шлю его тебе срочной островной почтой. Небо за окном синее, как на детских рисунках, и потому домчится оно мигом – к завтрашнему дню, когда ты выглянешь в окно, чтобы отправить ввысь свое послание на весь грядущий век.
Не забудь, мой драгоценный тихоход из поднебесья! Мир ждёт твоей подсказки! (и да, чудесная получилась обложка, ваша на все сто (миллионов))
Вот и всё пока, побежала купаться… Тых-бултых!»
Мы никогда не странствовали вместе. Но сообща прислушивались к зову одних и тех же земель – Японии, Мексики, Тибета, Австралии, Юго-восточной Азии, хотя это не исключало северных территорий («Так засмотрелась на вашу луну среди снежных арктических гор и жизнеутверждающую надпись на айсберге, что забыла сказать – в суровой красоте магии-то побольше, чем в южных закатах…»)
Ей не удалось забраться севернее Шотландии («До чего же прекрасна планета Земля! И Шотландия, конечно, один из ее самых ярких шедевров. Сердце так и рвется из груди на ее необъятный простор…»), но вместе с маленьким шерстяным лыжником, идущим по соляным снежным просторам вдоль замерзшего озера, над которым струился голубой космос, в самом сердце полярной ночи, под музыку Грига возле инсталляции Лёни Тишкова «Сольвейг» – Ирка, скрестив ноги, закрыв глаза, просидела добрых пару часов.
К тому же она основательно и планомерно готовилась к путешествию в прошлые жизни.
