Для Роми эти годы были отличной подготовкой к взрослой жизни, что вскоре и проявилось. Её держали в строгости, но директриса постоянно следила, чтобы с ней обращались по-доброму. Некоторые свойства натуры Роми — они сегодня видны в её работе — развивались именно в интернате.
— Просто не знаю, что делать с вашим ребёнком, — сказала мне начальница. Это был единственный случай за пять лет, когда она пригласила меня, чтобы поговорить о Роми. Роми тогда была просто невыносимой — такое время бывает у каждого ребенка. Начальница сделала серьёзную мину, доложила мне о своих заботах и наконец добавила:
— Если она не переменится, мне придется её выгнать.
Так и сказала. Поскольку предпочитала выражаться предельно ясно.
Роми постоянно устраивала в интернате всевозможные озорные проделки. Несмотря на это, её не выгнали. Стала ли она и вправду вести себя лучше, я не знаю. Вероятно, у совсем юного человека это зависит не только от его доброй воли. Просто это такое время, оно приходит — и уходит.
Сегодня Роми — человек компромиссный, терпимый, избегающий ссор и споров. А тогда она не уживалась ни с кем. И не знала, что ей делать с самой собой. Свои каверзы она предпринимала просто из озорства, но чаще — с досады. Прогуливать было для неё обычным делом. Иной раз она убегала в кино, которое её всегда влекло, или они с подружками не возвращались вовремя с прогулки — и конечно, следовал выговор, запись в дневнике, или её в наказание оставляли после уроков. Я уже говорила, что сестре Терезе я воздвигла благодарный памятник в своём сердце. Несмотря на все трудности, она знала, как призвать Роми к порядку и при этом помочь ей без обиды. В то время, когда я из-за своей работы находилась слишком далеко от моих детей, директриса была для Роми настоящей матерью.
Приведу один пример, чтобы показать, как сестра Тереза умела соединять строгость и доброту.
Было установлено, что Роми должна писать мне по письму в неделю. Однако порой проходили две, а то и три недели, прежде чем она давала о себе знать. «Мы были так заняты, так заняты!» — обычная отговорка.
В таких случаях я отправляла в Гольденштайн письма с упрёками. Результат всегда был один и тот же: Роми отвечала покаянным письмом. Почта регулярно прочитывалась руководством, как это, вероятно, делается в любом интернате.
Так вот: по обыкновению директриса добавляла к письму Роми пару своих строк — например, таких: «Вы не должны на неё сердиться — помните, что у неё на самом деле золотое сердечко!»
Оно, конечно, так, но золотым было сердце и самой сестры Терезы. Она держала Роми в строгости, но всегда признавала и уважала её человеческое достоинство.
Для Роми это было хорошее время. Интернат научил её вести себя в обществе, пусть поначалу это было нелегко. Она научилась ограничивать свои эгоистические интересы и считаться с другими людьми. Научилась дисциплине и пунктуальности. Это всегда было её самой слабой стороной. Особенно если нужно было что-то сделать очень срочно. Тогда вещи летали по комнате и по всему дому, а потом всё это выглядело как после бури. Сегодня она старается — с большим или меньшим успехом — содержать всё в порядке. Иногда у неё это получается просто замечательно.
Там же, в интернате, Роми развивала свои художественные способности. У неё была очень чуткая учительница рисования, она разрешала Роми, единственной из воспитанниц, расписывать тарелки. Талант к этому изящному искусству проявился у неё случайно.
И Роми стала покупать у одного столяра необработанные деревянные тарелки, расписывала их и покрывала лаком. Её изобретательность была при этом неистощима. Она придумывала всё новые и новые сюжеты. Иногда это было похоже на верхне-баварское народное творчество, или напоминало восточные орнаменты, или вдруг — дерзкий полет фантазии, выполненный светящимися красками. Кроме тарелок Роми расписывала шкатулки, шарфики, вазы для цветов, и многие из них по сей день стоят в её комнате в Мариенгрунде, да и по всему дому. Их можно было бы без всякой доработки продать в любом художественном салоне.
Роми и саму себя раскрашивала с охотой, когда была ещё совсем маленькой. Часто я обнаруживала, что вся моя губная помада израсходована. Роми при этом выглядела как клоун. Потом это ушло: ведь была просто потребность играть, а вовсе не женское тщеславие.
В сельской местности и в интернате, где выросла Роми, городские манеры не были популярны. Ей и в голову не приходило как можно раньше начать красить ногти или делать макияж. Всё это она узнала только когда начала сниматься в кино.
Такая уединённость и была причиной, по которой театральная жилка Роми оставалась от меня скрытой до тех пор, пока ей не пошёл пятнадцатый год.
Молчаливый уговор не обсуждать дома работу касался и её собственных профессиональных устремлений. Сегодня-то я знаю: она всегда хотела стать актрисой. Но тогда мы об этом вообще не говорили, и мне было невдомёк, что она втихомолку размышляет о чём-либо подобном.
Я оставляла при себе всё, что касалось моих профессиональных занятий. Так было, пока я не могла жить вместе с моими детьми. Роми это понимала (или, скорее, чувствовала) и поэтому всегда трогательно старалась ничем меня не отягощать. Всё, что могло меня рассердить или раздражить, она скрывала. Именно поэтому она и не заговаривала о кино или вообще об актёрской профессии.
Возможно, она угадывала, что я молча сопротивляюсь тому, чтобы мои дети освоили профессию родителей. Если я сегодня вспоминаю свои тогдашние представления на этот счёт, то ясно вижу: я была в плену иллюзий.
Вероятно, так часто бывает: родители желают своим детям иной профессии, чем у них. Полагаю, причина тут в том, что они отлично знают теневые стороны своего дела и хотят оградить от них своего ребёнка. Их профессия, возможно, кажется таким родителям слишком напряжённой, слишком изнурительной, слишком небезопасной. При этом они забывают, что любая другая специальность наверняка имеет свои подводные камни. Нет сомнения, что киноактёр — не самая спокойная или защищённая профессия. Но сегодня я убеждена, что в любом деле есть свои острые углы.
Так что моё сопротивление актёрской будущности Роми было ошибкой. Неверная установка была скоро и счастливо пересмотрена, и поэтому я могу не упрекать себя за неё.
И всё-таки я могла бы раньше заметить актёрский талант Роми. Она, как и все дети, часто играла в школьных спектаклях. Обычно это были рождественские представления, и Роми всегда получала в них главные роли: ведь она была дочерью известной артистической четы. Были в интернате спектакли и помимо рождественских. Однажды Роми играла Мефистофеля в «Фаусте». Ставились и пьески на английском языке, Роми в них тоже участвовала. В церковном хоре она пела сольную партию.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
