наверное, хряпнет.
— У заядлого таежника завсегда к ненастью рога ноют, — подколупнул Егоров.
— Сам ты — баран коронованный! Эх, добыть бы мясца… Лицензию на сохатого приобрели, а не телимся.
— Повременим, — остудил его пыл товарищ. — Теплынь несусветная, прокиснет мясо. Правда, Буска?
Кобель в знак согласия вильнул опаленным хвостом, подозрительно заозирался по сторонам, втягивая норками лесной дух: не пахнет ли квашеным зверем. Поднял заднюю лапу и побрызгал на ичиги Толи-Пузана.
— Цыть, рахит! — брезгливо дернулся любитель мяса. — Березовой каши захотелось?
Буска ухом не повел. Дерганул ягель когтями, чихнул и важно засеменил к зимовью, где запасливая Зорька спрятала под ольхой крылышко рябчика.
Тут как раз Зорька тонко запричитала на релке. Охотники вздрогнули.
— На глухаря поет! — Василий бесшумными, пружинистыми скачками заторопился на зов. Огромный петух сидел на суку присядистой сосны и, похрюкивая, дразнил собаку. Стрелок зашел птице в затылок, стегнул крупной дробью под перо.
Эхо выстрела прокатилось по хребтам и растаяло, будто и не было смерти.
Вскипая на щербатых валунах, струится в жизнь солнцеликая речка Ернушка, работящие дятлы озабоченно простукивают хворые деревья, серебристым хариусом в бездонном небе плывет самолет.
Обманутая нежданно вернувшимся бабьим летом, вслед за тальником расцвела и брусника, но испуганный звон ее розовых колокольчиков тонко намекал миру, что не за горами суровые перемены.
Толя-Пузан оказался прав: ночью щедро выпал снег. Подморозило крепко.
С утра пораньше охотники разбежались по таежке пытать охотничье счастье.
5
Тянутся бурые пятна затесов по гребню хребта, манят охотника в дремучую даль. Где-то впереди снует проворный Жулик, позади — утробно квакая на синичек, плетется Буска.
Вышел из себя хозяин, выломал прут.
— Буся, Буся… Иди сюда, мой сладенький…
Ага, тороплюсь! Буска шарахнулся в чагору… и взвизгнул. Зарокотал басисто Жулик.
Егоров метнулся к собакам. Они лаяли на сухостойный кедр, с ветвей которого, шевелясь на ветру, свисал беличьими хвостами бородатый мох.
— Понятно… — улыбнулся зловеще охотник, выискивая прут пожиже. С кедра посыпалась кухта.
— Соболь?!
Зверек притаился в развилке, сразу и не заметишь… Гнал его Жулик, а слава досталась Буске — он первым голос подал!
Выбравшись на путик, охотник бодро заторопился навстречу разгорающемуся дню, расхваливая на все лады Буску за царский подарок.
Неожиданно тропу пересек свежий соболиный след. Жулик равнодушно понюхал и побежал дальше.
— Добытый соболишка натоптал! — догадался Егоров. — Зверек убит, а следы живут?! — удивился.
Бестолковый Буска азартно бросился взадпятки по следу. Чем дальше он скакал, тем слабее становился запах соболя. Наконец кобель опомнился и остановился. Испуганно огляделся и потянулся обратно. Охотник сидел на дуплистой колодине, курил, пуская сизые колечки. Вокруг обильно набродил соболь. Жулик рыскал широкими кругами по голубичнику, выискивая выходной след. Буска подбежал к хозяину, лизнул руку, упал на снег, вывалил язык.
— Опрофанился? — ласково спросил охотник.
Кобель в ответ затаращился на колодину, вскочил, поцарапал ее, прислушался — и давай драть-щипать клыками. Жулик — будто вырос из-под земли. Метнувшийся из дупла соболь угодил ему в пасть. Он жулькнул его и выплюнул на снег. Ощетинился на Буску — не подходи!
— На соболе сидел?! — изумился Егоров. — Кому расскажи, не поверит.
Посохом обивая с чагоры рясную кухту, спустился в рассошку — самый короткий путь к зимовью…
Толя-Пузан потрошил у костра тетерю. Василий чистил картошку. У пустого корыта вились оголодавшие Пестря и Зорька.
Охотники огорченно переговаривались. Откуда быть веселью? Считай, пустыми вернулись.
Вдруг собаки насторожились и взлаяли. Из березняка выскочил Жулик, они радостно обнюхали его, как будто век не виделись. Вскоре появился хозяин, а за ним — Буска.
— Чем, Витя, осчастливишь? — с усмешкой поинтересовался Толя-Пузан.
— Фирма веники не вяжет, на ковригу масло мажет. — Егоров повесил ружье на деревянную спицу под крышей, устало сбросил поняжку, развязал притороченный к ней брезентовый мешок. — Вот… Буска отличился…
— Местные соболишки, — заключил Толя-Пузан, ощупывая зверьков. — Жиру-то нагуляли! А у нас плохо: Васюха бельчонку опромышлял, я — тетерю.
Буске наособицу сварили суп из беличьей куряжки и птичьих потрохов.
— Ешь, кормилец ты наш…
На ночь героя запустили в зимовье. Лежа под нарами, он слушал сквозь дрему рассказы о своих таежных подвигах и, в знак согласия, громко пускал ветры.
Недолго барствовал кобель, открыто издеваясь над Толей-Пузаном. Зачастили пороши вперемежку с трескучими морозами. Кедровый стланик придавило сугробами, с гольцов покатился соболь, за которым приходилось пластаться с утра до вечера. Обитателям старого зимовья стало не до Буски. Отощавшие за промысловый день собаки, жадно хватая из корыта немудреный корм, свирепо косились на бездельника и рыкали. Зорька спала теперь около Пестри, чтобы захандривший Буска не беспокоил ее по ночам своими жалобами. Осунувшийся хозяин почти не обращал на Буску внимания.
Толя-Пузан собирал должки — злорадствовал:
— Повесил, рахит, буйную голову? А то проходу не давал, на рожон лез.
Один Василий, постоянно кормивший собак, нет-нет, да приголубит:
— Не горюй, Буска, твои звездный час еще впереди…
Тайком впустит в зимовье, где кобель затаится под нарами
тише воды ниже травы, чтобы Толя-Пузан не дознался, за шиворот не выбросил на мороз.
Однажды, в оттепель, охотники выкроили себе выходной: ослабли мужики — харчи никудышные. Нагрели воды, помылись. Гоняют чаи, толкуют о житье-бытье.
— Эх, сохатинки бы… — мечтательно вздохнул Егоров. — Пропала лицензия…
— Зато мясо не проквасили, — поддел Толя-Пузан. — Сам виноват, умник. Сиди теперь на рыбе и собольих куряжках, — сунул ноги в кирзовые опорки и вышел угомонить скулящих на привязи собак.
Над калтусом вьется седой ворон. То падает вниз, то взмывает вверх. Доносится душераздирающий вой Буски.
— Виктор, выручай рахита! — ехидно крикнул Толя-Пузан. — Задолбит вещун.
Егоров нехотя высунулся из двери, прислушался.
— Что-то здесь нечисто…
Под издевательские шуточки товарища схватил ружье и патронташ, скрылся в мокром калтусе.
Сохатый, с обрывком троса на шее, обессиленно упал на колени. Трос закусило в ушке, и петля не могла ослабнуть. Бык, задыхаясь, хрипел со свистом. Тяжелые рога выворачивали горбатую морду набок, на дрожащих губах висела кровавая пена. Буска сидел около попавшего в беду зверя и, взирая со страхом на вьющегося седого ворона, выл.
Оттепель заглушила гром выстрела. Седой ворон торжественно опустился на корявую лиственницу, победно курлыкнул. Сколько на своем веку он перевидел смертей! Каждая для него была — пир на весь мир.
— Айда зверя свежевать! — всполошил товарищей запыхавшийся Егоров.
— Неужто Буску заклевал вещун? — воткнулся занозой Толя-Пузан.
— Не болтай, пошли…
Следы на снегу рассказали, откуда прибрел бык. Вот тебе и научные цели!
Охотники перетаскали к
