Читаем без скачивания Дилемма Джексона - Айрис Мердок

Бенет окинул взглядом комнату, переставил на каминной полке нэцкэ, когда-то подаренные ему Оуэном Силбери, и проследовал в кабинет. Кабинет открывался на террасу, тоже выходившую на необозримую лужайку, по которой тут и там были разбросаны высокие и густые деревья, посаженные прадедом Бенета и другими представителями их рода еще в доквакерские времена. В отдалении виднелась небольшая рощица тонких берез, а за ней — темный лес огромных секвой. Где-то там, за фонтаном и розарием, Бенет мечтал возвести небольшое сооружение в стиле античной Греции с колоннадой, в котором, как просили девушки, когда-нибудь можно будет устроить бассейн с подогревом, чтобы плавать круглый год! Выходит, они уговорили-таки его соорудить бассейн? Улыбнувшись, Бенет распахнул окно, которое Сильвия имела обыкновение закрывать, и впустил в дом волну густого теплого воздуха, напоенного ароматами цветов и скошенной травы, а вместе с ним и чириканье воробьев, и пение дроздов, жаворонков, зябликов, малиновок, воркование голубей и отдаленный голос кукушки. На один чудесный миг в его голове мелькнула мысль: «Какой же я счастливый!» Но он тут же вернулся к хлопотам, связанным с приемом гостей и завтрашней свадьбой.

Собравшись покинуть кабинет, Бенет взглянул на то, что написал раньше в тот же день — не напечатал на машинке или компьютере, технику подобного рода он презирал, — а написал чернилами от руки на стандартных листах писчей бумаги. Это была его рукопись о Хайдеггере[7]. Когда-нибудь он надеялся закончить или по крайней мере попытаться закончить эту книгу. Однако выяснилось, что планировать работу затруднительно, впрочем, как и прийти к выводу, что же он на самом деле думает об этом необъятном и неопределенном предмете. Бенет сделал невероятное множество заметок с вопросительными знаками на полях. В сущности, его будущая книга и существовала пока в виде этих заметок, разрозненных и неосмысленных. В какой-то момент он осудил себя, поняв, что подпал под обаяние опасного аспекта хайдеггеровской мысли, который не был чужд и ему самому, однако казался столь глубоко погребенным в его собственной душе, что Бенет не мог ни тщательно исследовать, ни хотя бы изгнать его. Конечно же, он восхищался книгой Хайдеггера «Sein und Zeit»[8], ему нравился (быть может, в том-то все и дело) привлекательный образ Человека как Пастыря Бытия. Но к позднему Хайдеггеру он питал отвращение из-за мерзости приятия им Гитлера, из-за ложного толкования досократовских греческих философов, предательства по отношению к им же ранее созданному религиозному образу человека, открывающего дверь в Бытие, и еще из-за перехода философа к картине Бытия как безжалостной, жестокой судьбы, из-за присвоения им бедного, ни в чем не повинного Гёльдерлина, из-за отказа от понятий истины, добра, свободы, любви, личности — всего того, что философ призван объяснять и защищать.

Или эпоха философов действительно проходит, как говорил, подтрунивая над сыном, Пэт? Теперь Бенет жалел, что так мало беседовал с дядюшкой Тимом о религии индусов. Насколько близко подобрался Тим к их богам, с которыми сам Бенет был знаком лишь по Киплингу да беспорядочным рассказам дяди? Не слишком ли поздно Бенету изучать индуистские священные книги, не слишком ли поздно он вообще все это затеял? На столе Тима, который теперь был столом Бенета, стоял большой бронзовый Шива, танцующий в огненном кольце, бог, вечно разрушающий Вселенную и воссоздающий ее вновь. «Ах, если бы я начал все это раньше, — подумал Бенет, — а не откладывал до выхода в отставку! И вообще мне следовало с самого начала заниматься философией, а не поступать на службу, как настаивал Пэт». Разумеется, Бенет никогда не верил в Бога, но в определенном смысле веровал в Христа и в Платона, в платонического Христа — икону добра. Пэт же не только не верил в Бога, в сущности, он ненавидел христианство. Элеанор молчаливо исповедовала христианство. Бенет припомнил, как интуитивно чувствовал ее веру. Конечно, тогда он не задумывался над подобными вещами. А теперь… Неужели Хайдеггер — величайший философ века? Но что же тогда повергает Бенета в мрачные раздумья, когда он обращается к этому выдающемуся мыслителю? Ему казалось, что под спудом философских размышлений он слышит звук, свидетельствующий о некоем более глубинном толчке воображения. Вероятно, то было его сокровенное желание высветить историю внутренней жизни Хайдеггера, природу его страданий: человек, который начинал с изучения богословия, который стал со временем последователем Гитлера, в кого он превратился потом?.. Угрызения совести? Не эта ли идея привлекала Бенета? Что сказал Хайдеггер Ханне Арендт[9], когда все было кончено? Что за боль он испытал? Что за боль испытали все те миллионы людей? Одна неохватная страдальческая жизнь? Был ли Хайдеггер и впрямь антихристом?

— «Темнота, о, эта темнота», — вслух процитировал Бенет.

Он встал, вышел из кабинета, пересек огромный ковер в гостиной и через стеклянную дверь ступил на лужайку. Здесь он прислушался к звукам, которых не различал, когда мучительно боролся с этим загадочным демоном, — к сладкоголосому пению садовых птиц добавилось доносившееся теперь с реки странно-трагическое бормотание пролетавших в небе гусей. «Черт возьми, я ведь должен организовать сегодняшний ужин и завтрашнюю церемонию, — напомнил себе Бенет. — Как бы мне хотелось, чтобы все было уже позади и прошло хорошо! Впрочем, все будет в порядке, они сами с этим прекрасно справятся!»

Бенет осматривал накрытый к ужину стол. Окна столовой, прилегавшей к холлу, выходили на подъездную аллею, где вскоре из-за деревьев должны были появиться машины. Сильвия, обожавшая Бенета не меньше, чем он любил дядюшку Тима, стоя по другую сторону стола, с улыбкой наблюдала, как он сосредоточенно переставляет приборы. Правильно рассадить гостей — это всегда трудная проблема, хотя их ожидалось немного, только «узкий круг».

Бенет решил, что Милдред непременно должна сидеть справа от него, Розалинда — слева. Честно говоря, ему хотелось справа видеть Эдварда, он жаждал поговорить с ним, так как чувствовал, что приятель нуждается в поддержке, и считал своим долгом отнестись к нему по-отечески. Но тогда Милдред окажется справа от Эдварда. Далее: Оуэн и Туан, то есть Томас Эбелсон. Хорошо ли это? Оуэн — человек трудный, и его нельзя сажать рядом с Милдред, которую он так хорошо знает, или рядом с Розалиндой, которую он часто доводит до слез. Может быть, правильнее поместить с ними Туана, как назвал этого молодого человека Тим под впечатлением романа Конрада?[10] Едва ли! Этот, куда его ни посади, будет молчать как рыба. Предположим, Бенет посадит его рядом с собой, слева. Но тогда придется постоянно уделять ему внимание, и это отвлечет его от Эдварда.

Наконец он решил слева посадить Розалинду, Оуэна — между Розалиндой и Туаном, который окажется рядом с Милдред, ту — рядом с Эдвардом, а Эдварда — рядом с Бенетом. Розалинда позаботится о себе сама, а Туан будет сидеть на противоположном от Бенета конце стола. Нужно не забыть разложить карточки. Стол невелик, разумеется, он будет казаться длиннее благодаря гирлянде из листьев, все смогут прекрасно слышать друг друга. Бенет подумал: как редко после смерти Тима ему приходилось заниматься подобными приготовлениями.

Через комнату тихо пролетел мотылек. Бенет осторожно, чтобы не повредить крылышки, дунул ему вслед и вспомнил, что Сильвия всегда решительно боролась с мотыльками.

Маленькая темная машина, вынырнув из леса и тарахтя мотором, завернула на тщательно очищенную от травы и разровненную граблями подъездную аллею. Бенет поспешил в холл и открыл входную дверь. Приветственно махая руками, Милдред и Розалинда вышли из машины и принялись вытаскивать из нее всевозможные коробки. Бенет подошел помочь. Он давно знал Розалинду, ее сестру и их мать по летним наездам в Липкот, где они снимали коттедж. Розалинда выросла почти такой же красивой, как Мэриан, и, следуя примеру шекспировской героини, упорно носила мужскую одежду — не джинсы, а настоящие элегантные костюмы, даже с жилетами. Ее прямые блестящие, зачесанные назад золотистые волосы тоже были острижены на мужской манер. С Милдред Бенет дружил давно. Когда-то он разубедил ее (по крайней мере, такова была легенда) уходить в монастырь. Потом она недолго работала в Армии спасения. Милдред всегда напоминала ему монашенку. Оуэн, знавший ее еще дольше и часто рисовавший ее портреты, говорил, что у нее задумчивое бледное «прерафаэлитское» лицо. Она носила темно-коричневые платья и закалывала большими черепаховыми гребнями длинные густые темно-каштановые волосы. Жила она аскетично, в маленькой квартирке, работала портнихой, заботилась о бедных, навещала больных, помогала бездомным. Часто посещала Британский музей и «своих тамошних богов», как говорил Оуэн. Очевидно, она получала какое-то небольшое пособие. В жизнь Оуэна и Бенета она вошла благодаря дядюшке Тиму, который поведал им, что как-то увидел ее поздно вечером возле собора Святого Павла. Что делали там Тим и Милдред, так и осталось загадкой. Говорила Милдред, по мнению одних, аристократично, а по мнению других, манера ее речи наводила на мысли о школьной директрисе. Через Бенета Милдред некоторое время назад познакомилась с Розалиндой и Мэриан. Она довольно регулярно посещала церковь и готовилась стать «в некотором роде христианкой».