и дочь премьера. Если первый отделался ушибами, то Наталья стала инвалидом. Ей даже сначала хотели ампутировать обе ноги, но в итоге врачи спасли конечности.
– Ходить не сможет, – констатировал со вздохом Калмейер, который оказался лечащим врачом Натальи.
– Это почему же? – встрял я.
– Сложные, смещенные переломы с осколками, – коротко ответил доктор, не глядя на меня.
По его лицу было видно, что он не одобрял увлечение Ольги Владимировны оккультными личностями.
– Молитва отца Григория исцеляет не только душу, но и тело, – Лохтина отпила вина из бокала, посмотрела на меня влюбленными глазами.
Я поежился. Рядом сидит муж с ножом в руках, пилит бифштекс. Надо уезжать из этого дома. И поскорее.
– Тут обедней не поможешь, – покачал головой доктор. – Осколки молитвой правильно не сложатся. Девушка будет расти, а кости…
Калмейер махнул рукой, снял заложенную за воротник салфетку. Бросил ее на стол.
– Божья молитва может все, – уверенно произнес я, поворачиваясь к Лохтиной. – Лист бумаги нужон да карандаш.
Все с любопытством уставились на меня.
– Позвольте узнать, зачем? – поинтересовался Владимир Михайлович, тоже снимая салфетку.
– Займемся инженерным делом.
– Вот как? – Лохтин смотрел на меня с изумлением. – Какие науки вы изучали, в каких университетах?
Похоже, надвигается сеанс публичной порки.
– Владимир, я прошу тебя! – попыталась сгладить хозяйка дома, позвонила в звонок.
Горничная принесла мне лист бумаги, карандаш. Я отставил тарелку прочь, сложил руки.
– Господи, прости нас грешных… – дальше я молился молча, попутно вспоминая аппарат Илизарова. Мать, хирург, не раз меня брала к себе в отделение. Насмотрелся.
Закончив молитву, я под удивленными взглядами присутствующих нарисовал кольца, спицы, винты. В принципе аппарат очень простой, ничего сложного в нем не было.
– Вот это, значица, спицы, – я ткнул карандашом в лист. – Они вводятся в кость дрелью выше и ниже перелома. Найдется у вас тонкое сверло?
Калмейер открыл рот, закрыл.
– Ну ежели не найдете, вон, инженеров попросите, – я кивнул на обалдевшего Лохтина, – они сделают.
– И что же дальше? – заинтересовался доктор.
– Спицы вводятся крест-накрест. После чего крепятся к кольцам. Закручивая или откручивая винты на кольцах можно смещать осколки да складывать их по-нужному. Сложили да оставили сращиваться.
За столом повисло молчание. Доктор и статский советник осмысливали мою речь, Лохтина смотрела влюбленным взглядом.
– И где вы такое видели, позволю себе спросить?
– Само в голову пришло. Но спробовать надо. Сдается, что так можно кость сжимать или растягивать. Медленно. Месяцев за несколько нарастить кость. Или уплотнить.
– Спицы занесут заразу, – сообразил Калмейер.
– А ентот ваш, как его, нож, которым режете, не заносит?
– Его стерилизуют! На пару или спиртом!
– Вот и протрите спицы спиртом, – пожал плечами я.
– А что, Артур Борисович, – очнулся Лохтин, – это как стальными тяжами ветхое строение подкрепляют. Может сработать, берусь сделать прототип в наших мастерских.
– Неужели это… – доктор взял лист в руки, – было дадено вам… э-э… в откровении свыше?!
– Ну не снизу же, – я поковырялся в зубах, чувствуя себя Шариковым за столом у Филиппа Филипповича Преображенского.
«Желаю, чтобы все!» Водки, что ли, выпить? На душе стало тоскливо, я опять вспомнил родителей, свою прежнюю жизнь. До изобретения пенициллина еще тридцать с лишним лет, можно легко загнуться от любой заразы. Впереди две мировые бойни, тоже то еще приключение, не говоря уж о революции и гражданской войне. Предопределена ли история, или ее можно изменить? Вот главный вопрос, на который мне предстоит ответить.
* * *
После обеда дом всполошился – звонили из Царского Села.
– Григорий Ефимович, вам телефонируют! – ко мне в комнату ворвалась Лохтина.
А я только собрался разобраться с письмами Распутина… Пришлось идти к специальной подставке в гостиной, крутить ручку.
– Слушаю! – я вслушался в хрип и скрип в трубке. Слышимость оставляла желать лучшего.
– Это Танеев у аппарата. Начальник собственной его императорского величества канцелярии, – официальным голосом на том конце провода произнес мужской голос. – Господин Распутин?
– Да, слушаю.
– Ваш завтрашний визит в Зимний дворец одобрен. Петр Аркадьевич будет ждать вас в полдень.
– Благодарю, – на автомате ответил я и спохватился. – Ало, ало!
Но в Царском Селе уже повесили трубку.
– Отче, что вам сообщили?
В дверях гостиной меня караулила Лохтина.
– Завтра меня в полдень ждет Столыпин.
– Так это же замечательно! – Ольга Владимировна всплеснула руками. – Разве не этого вы хотели?
– Я хотел?!
Распутин. Распутин да, хотел. Первый его визит в Царское Село произвел на Николая с семьей такое впечатление, что он попросил старца заглянуть и к Столыпину, помолиться над его больной дочкой. Вот, значит, что мне завтра предстоит!
Глава 2
19 октября 1906 года, 12:30
Санкт-Петербург
– А я думал, ты, Гришка, обычный мошенник! – Столыпин вперил в меня свой грозный взгляд, но я его проигнорировал. Перекрестился на красный угол, без спросу уселся за массивный стол. У нас у самих грозный взгляд. Да и настроение, если честно, не очень.
С утра «генерал» уехал на службу, а я отстоял заутреню в соседней церкви, вернулся в дом Лохтиных и задумался над тем, что мне делать. Войти в царскую семью не так уж и сложно. Экзальтированная императрица хочет чуда. И она его получит, Алексею станет лучше. Николай – подкаблучник, сделает все, что хочет жена. Да и сам не чужд религиозному мистицизму. Но тут такая ситуация, что вход рубль – выход два.
Вокруг трона – огромная свора аристократических псов, каждый из который в гробу видел крестьянина из Сибири, пусть он трижды праведник. Коим Распутин, конечно, не был. Съедят и не подавятся! И первым меня начнет есть вовсе не Столыпин, который никак не отойдет от взрыва на Аптекарском острове, а дядя царя – великий князь Николай Николаевич. Именно его жена Стана познакомила Распутина с императорской семьей, но она же вместе с сестрой Милицей будут первыми против меня, когда я буду захаживать в Царское Село мимо «черногорок». Так в столице зовут этих двух княжон.
Пока я размышлял над этой дилеммой, в комнату проскользнула Ольга. К моему удивлению, она заперла дверь на ключ, принялась стаскивать уже расшнурованное синее платье.
– Что же ты лежишь?! Помоги!
– Ольга Владимировна! Уместно ли сие?
– Я вся горю, мочи нет. Да помоги же!
Пришлось помогать. Сначала снимать платье, потом сорочку и чулки. А дальше Лохтина управилась сама – села сверху, начала покачиваясь двигаться.
– Это божественно! Еще, еще…
Ее стоны могли переполошить весь дом. О чем я и сказал, придерживая женщину за крупные ягодицы.
– Всех слуг отослала с поручениями, ну же! Не останавливайся.
Остановиться пришлось совсем скоро. В дверь дома требовательно постучали. Я скинул с себя Лохтину, бросился вниз. Пригладив волосы, перевел дыхание. Как хорошо, что в постели я даже не потрудился снять штаны. Открыл дверь, вопросительно посмотрел на лакея в ливрее. Позади него стоял роскошный Fiat Brevetti, вокруг которого клубилась ребятня. Кряжистый водитель в крагах отгонял пацанву, одновременно протирая фары.
– Господин Распутин? – осведомился лакей, удивленно меня разглядывая.
– Он самый. Чего надо?
– Экипаж подан, извольте пожаловать.
Черт, как не хватает часов! Куплю их первым
