Читаем без скачивания Убийце — Гонкуровская премия - Пьер Гамарра

Хотя, как вы понимаете, я не заострял на этом внимания. Рукопись была у меня в руках очень недолго, и я лишь перелистал её. Мне ведь не приходило в голову, что это литературное убийство может соответствовать убийству истинному…

— Да пока для этого предположения нет никаких данных, — улыбнулся Жозэ. — Просто я по своей природе очень подозрителен!

Д'Аржан нахмурил брови, напрягая память.

— Мне думается, там достаточно детализации. Пожалуй даже, если потребуется, можно узнать эти места. Да, можно… Морелли мне расхваливал главу, где описывается убийство… Там упоминаются какой— то жёлтый фасад дома, коридор, где пахнет сыростью, тесная грязная кухня… Возможно, есть ещё какие-то подробности, мне надо бы ещё разок просмотреть рукопись…

— Итак, давайте подведём итог, — сказал Жозэ. — Муассак или его окрестности.

Маленькая улочка, лавка букиниста. Старик Мюэ убит тремя револьверными выстрелами. Побудительная причина: литература!

Д'Аржан протестующе поднял руки:

— Нет, вы упрощаете. Все триста страниц посвящены разъяснению причин, толкнувших автора на преступление. Это и есть суть произведения. Автор, ну, скажем, убийца, объясняет, что привело его к этому чувству ненависти. Старик Мюэ[1] — странная фамилия, не правда ли? — жил один, и, казалось, был вполне доволен своей судьбой. А убийца не переносит одиночества, но вынужден жить в одиночестве.

— Вынужден?

— То есть… Убийца — своего рода мизантроп. Он старый холостяк. Ну, были там какие-то неудачные романы… Он считает, что его социальное положение выше положения букиниста, а в то же время в образе жизни этих людей много общего. Но старик Мюэ живёт как будто бы безмятежно, а убийца раздираем сложными противоречиями, сомнениями, неудовлетворённостью, тоской… Понимаете? В книге дан потрясающий психологический анализ…

Жозэ покачал головой.

— Понятно… Значит, оба старые холостяки. Один — в общем-то простой старик, а второй — писатель со сложной психологией.

— Примерно так.

— И писатель завидует букинисту, завидует его спокойствию, его простоте… И убивает его! Хм!

Репортёр встал и украдкой потянулся.

— Вы знаете район Гаронны? — спросил он д'Аржана.

— Неважно.

— Приятные места. Земля там жирная, плодовитая, девушки прелестны…

— Муассак находится в департаменте Тарн-и-Гаронна?

— Да. В городе есть монастырь чуть ли не одиннадцатого века, с великолепным порталом.

— Я мало бывал на юге Франции.

— Жаль, — заметил Жозэ.

Он опустил голову и уставился на носки своих башмаков.

— Меня заинтересовало название книги… Молчание Гарпократа… Что это означает? Молчание… Старик Мюэ… Возможно, тут кроется какая-то связь, но, кроме того… Нет, не понимаю.

— Мне кажется, здесь-то все понятно, — сказал д'Аржан. — Об этом самом Гарпократе я узнал, порывшись в энциклопедии. Гарпократ происходит от Гора, египетского бога, которого изображали с головой сокола. Гор — значит высокий, возвышенный. Как вы знаете, это национальный бог египтян. Было много разновидностей Гора, например Горбедит, то есть Гор города Бедит, или Гормахит — он олицетворял собой горизонт, Гормахитом называли большого сфинкса Гиза. Ещё был Горпехруд, или Гор-дитя, сын Озириса и Изиды, — его египтяне изображали с поднесённым ко рту пальцем. Греки неправильно истолковали этот детский жест и превратили его в бога молчания — Гарпократа. Вы меня слушаете?

— Конечно. Все это очень интересно…

— Как видите, название объясняется просто. Бог прикладывает палец к губам, он приказывает молчать. Но что скрывается за этим молчанием, что означает этот уход в себя? В романе кипят такие страсти! Это и есть главное в нем — они приводят в конце концов, как вы знаете, к убийству. К убийству старика Мюэ.

— Здорово, — заметил Жозэ. — Все это выглядит довольно убедительно. Любопытно было бы познакомиться с этим таинственным Полем Дубуа. Кстати, и фамилия какая-то странная.

— Скорее всего псевдоним…

— Вероятно, да…

Репортёр вернулся к окну и опять приподнял штору. Ярко освещённый наборный цех напоминал фантастический дворец. В этом сиянии суетились какие-то тёмные фигурки, виднелись склонившиеся над талерами метранпажи… В глубине огромного цеха безостановочно стучали липотипы, выплёвывая свеженькие металлические строки…

Свистели и жужжали печатные машины. В первом этаже рычали чудовища, изрыгая провинциальный выпуск газеты. От тяжёлого дыхания ротационных машин дрожали стены здания.

Жозэ опустил штору.

Д'Аржан, сидя за своим письменным столом, машинально вертел в пальцах колпачок авторучки.

— Не буду мешать вам работать. — Жозэ направился к двери. — Привет! Я пойду к Бари.

— Мне ещё надо просмотреть конец моей статьи, — пробормотал литературный обозреватель.

Жозэ шёл по редакционному коридору, где были отделы общей информации, экономический, спортивный… Кажется, у меня разыгралось воображение, — думал Жозэ, — это дело не по мне.

Оно имеет прямое отношение к отделу литературы… А может, я не прав? В таком случае, это самое необычное дело этого года… Да и не только этого года…

Неужели описанное в книге убийство было совершено на самом деле!.. Хм…

Совершено после того, как было описано… Нет… Нечего фантазировать. Пока мы знаем одно — Гонкуровская премия присуждена неизвестному человеку, какому-то шутнику, и это вызвало переполох в литературном мире… Репортёр пожал плечами.

Из-за стены доносился стук телетайпов — автоматических аппаратов для приёма последних известий. Молоточки безостановочно стучали по бумажной ленте, и одно сообщение сменяло другое. Обычный редакционный шум. С утра до вечера тянулись ленты. Лондон — Париж — Вашингтон. Передают, что… Каир: в кругах, заслуживающих доверия, говорят… Рим: из хорошо информированных источников стало известно, что… и так далее. Агентства беспрерывно передавали новости: одни — краткие, лаконичные, другие — пространные, одни — сенсационные, другие — обычные. Каждая редакция тащила к себе свою добычу, её разбирала, сортировала, сокращала, бесцветный заголовок заменяла броским.

Подходя к отделу информации, Жозе Робен услышал гул голосов. Было около десяти часов вечера. Жозэ остановился у приоткрытой двери, и до него донёсся зычный голос ответственного секретаря редакции Норбера.

— Нет, нет, так не пойдёт! — кричал он. — Полосы не резиновые. Если никто не хочет уступить, идите верстать газету сами! Нет, кроме шуток, вы соображаете? У меня и на второй полосе и на третьей ещё объявления… Надо резать! — Макс Бари стоял около стола, заваленного рукописями и оттисками. Руки его были скрещены, голова чуть наклонена, так что можно было видеть, как блестит под лампочкой его широкий лоб с залысинами. У Бари были тёмные густые брови, мясистый нос, круглые розовые щеки. Плотный, коренастый, он сейчас напоминал бычка, готового ринуться вперёд.

Но Норбера ничуть не смущал мрачный взгляд главного редактора.

— А я вам говорю, что так не пойдёт, — продолжал ответственный секретарь. — Каждый суёт мне какие-то простыни. Можно подумать, что никто не умеет сокращать.

У всех, видите ли, исключительный материал. Отдел внутренней политики утверждает, будто ожидается кризис, у зарубежников тоже все невероятно важно, для Гонкуровской премии надо выделить целых четыре колонки на первой полосе… а теперь они уже размахнулись на пять или шесть колонок! Не дам, вот и все… Вы знаете, сколько у меня объявлений на второй полосе? Больше половины полосы!

Словом, я больше ничего не беру. Ничего. Хватит. Газета готова, совершенно готова. У меня материала ещё на четыре полосы, а может, и больше, понятно?

— Конечно, все понятно, — раздался женский голос из глубины кабинета, — все понятно, хроника, как обычно, останется на талере… А потом пойдут жалобы, что газета плохо информирует!

— Дорогая Рози, ну что я могу сделать? Конечно, на талере останется металл. Но я-то тут ни при чем! Каждый пропихивает огромные куски, ничуть не заботясь о соседях. Я и говорю, что так работать невозможно…

— В Бурбонском дворце ночное заседание, — заявил редактор отдела внутренней политики. — Будет поставлен вопрос о доверии. Если надо поджать, я подожму.

Только…

— Хорошо, — отрезал Бари. — Норбер прав, газета не резиновая, и каждый должен помочь…

— Если бы не объявления, — тихо проворчал Норбер…

— Слушай, старина, нельзя же отказаться от объявлений.

— Я не говорю, что надо отказываться, я сам знаю, что объявления нам нужны, а все-таки…

— Все, с этим вопросом покончено, — продолжал Бари. — Объявления приняты, и уже поздно их переносить. Я тебя прошу дать для Гонкуровской пять колонок — это гвоздь завтрашнего номера…

— Все, что можно, сделаю, — рявкнул Норбер, — но если эти господа не пожелают потесниться…