Нам стыдно смотреть на этих людей, стыдно сознавать, что и мы сами, здоровые парни, движемся на восток вместе с беженцами. Стыдно, будто мы спасаем свою шкуру. А скупые сводки Совинформбюро гасят искорки надежд, заставляя тревожнее сжиматься сердце: все новые и новые города оставляет наша армия…
И опять летаем. Бомбим мишени учебными бомбами. Стреляем из фотокинопулемета. Изредка достается малюсенькая ленточка в три десятка патронов для стрельбы по конусу — болтающейся за хвостом буксировщика полосатой сосиске. Эх, настоящую бы ленту, по настоящему врагу! Так нет же, учебные самолеты, учебные полеты, учебные цели на учебных полигонах… Украинские степи сменила тайга, вместо привычного Донца — Енисей, и все равно… учеба! А на западе не прекращаются бои. Фашистские армии уже рвутся к Москве.
Но вот приехала государственная экзаменационная комиссия. В классах тишина: экзамены. Извечные билеты с вопросами. И старые как мир шпаргалки. А за окнами громыхают эшелоны: красные теплушки спешат на запад, на восток идут поезда с ранеными…
…Двенадцать отличников, выпускников училища, направляются в действующий полк. Каждый из нас уверен, что стоит только нам попасть на фронт — и тут же изменится ситуация всей войны в нашу пользу! Скорей бы на фронт!
А пока… От училища до вокзала пять километров. Наш жиденький строй сопровождает старший лейтенант Клюев.
Для меня образ Клюева тесно переплетен со всеми воспоминаниями об училище. Мне кажется, что училище и Клюев неразделимы. Не будь Клюева, незачем существовать и училищу. Клюев — это все! Это наша жизнь, наш распорядок, наша совесть и… Одним словом, без Клюева не было бы военного училища — это точно!
С раннего утра до позднего вечера сопровождает нас его пронзительно-скрипучий голос, указывая на все дозволенные и недозволенные действия курсанта, — сопровождает, напутствует, взбадривает или отчитывает. Клюев вездесущ. Он в казарме и столовой, он поджидает нас в коридоре учебного корпуса и сопровождает на марше, он на аэродроме. Такая уж должность у старшего лейтенанта — заместитель командира авиаэскадрильи по строевой части. Это его обязанность — сделать из нас, бывших рабочих, колхозников, студентов, — из «шпаков», как любит говорить Клюев, — настоящих людей. В его понимании только солдат с отличной выправкой и веселым взглядом — настоящий человек.
— Становись! Р-р-равняйсь! Смир-р-но! — самые любимые слова Клюева.
Правда, иногда он бывает многословен, и тогда в его лексиконе появляются более обширные фразы вроде: «Грудь вперед! Живот убрать! И не шевелись!» Однако это лишь дополнение к излюбленной команде: «Смирно!»
Клюев жил неподалеку от нашей казармы, в доме комсостава. В скверике рядом с домом часто появлялась его жена — худенькая, болезненного вида женщина с маленькой дочкой. Леночка, трехлетнее создание, еще не понимала значения субординации, не вникала в тонкости воинской дисциплины и детским сердцем тянулась ко всему неизведанному, интересному. Наверно, интересны для нее были и мы, курсанты, с песней проходившие по улице. Леночка каждого из нас одаривала лучезарной улыбкой, что явно шло вразрез с правилами Клюева. Мы не оставались в долгу перед Леночкой, у каждого из нас была с ней самая искренняя дружба. Вообще, казалось, это улыбчивое создание только и ждет ласкового взгляда, чтобы тут же ответить задорным смехом.
И вдруг первая бомбежка, и нет уже худенькой жены Клюева, нет Леночки… У старшего лейтенанта лишь покраснели глаза да, кажется, немного опустились плечи.
— Смир-рно!
Клюев в последний раз придирчиво осматривает строй уже бывших курсантов.
— Р-разойдись!
Мы толпимся у станционного буфета. Тонко звенят бокалы с шампанским.
Гудит паровоз. Мы подносим руки к пилоткам и щелкаем каблуками. По уставу. С особым шиком. Как учил Клюев. А он просто обнимает нас за плечи и целует. Это не по уставу. Почему на глазах Клюева слезы?
Электрички идут на Москву
Если на минутку отключиться и забыть про голодный тыловой паек, здесь еще не чувствуется войны. По утрам построение, поверка, короткая политинформация о положении на фронтах. Сводки Совинформбюро скупо сообщают об оставленных городах. Летчики молча расходятся по самолетам.
Каждый день тренировочные полеты. Почти как в школе. Наверное, так надо. Наверное, командование хочет заполнить вынужденный досуг хотя бы видимостью работы. Мы это понимаем, но от этого не становится легче. Взлет. Посадка. Полет по кругу. В зону. Кому это нужно?
Вчера какой-то самолет загорелся и врезался в землю. Сегодня погибший экипаж под жидкий винтовочный залп опустили в могилу. Вот тебе и первые жертвы. И даже не войны, а собственного неумения или неосторожности. Значит, нужны полеты по кругу. Значит, нужны тренировки?
Вечером, если не предстоят ночные полеты, мы получаем увольнение в город. Тщательно надраенные сапоги на версту разят густым запахом ваксы. Мы шагаем в город. Строем. С песней. Хотя всем не до песен.
…Наверно, не хочется петь и Герману, и не по-настоящему страдает Лиза. Там, на западе, страдания народа, горе всей страны, и как мелки перед теми событиями страдания двух неустроенных людей. Мне кажется, что спектакль сегодня только для отвлечения мыслей от тревожной действительности, только для того, чтобы на миг забыть самое главное — войну. Но она напоминает о себе размеренным шагом кирзовых сапог. Выйдя на сцену, посыльный из штаба, окруженный аксельбантами и эполетами прошлого века, смущаясь, одергивает гимнастерку:
— Товарищи летчики! Приказано явиться на аэродром.
Негромкие хлопки стульев, шарканье сапог по паркету. На миг умолкшая музыка продолжается с оборванного такта. Жизнь. Она идет своим чередом.
Семь километров от театра до аэродрома преодолеваем бегом. Рядом с аэродромом виднеется длинный эшелон из теплушек и платформ.
— Самолеты на платформы!
— Первая эскадрилья! Вторая!
— На посадку!
Перестукивают колеса теплушек и платформ на стыках рельсов. Эшелон медленно ползет на запад…
Посредине теплушки железная печурка-«буржуйка». Тепла от нее почти нет. На нарах, куда чьи-то заботливые руки подбросили охапки свежей соломы, температура не выше наружного воздуха. Эшелон то стоит сутками в чистом поле, то идет, не останавливаясь, мимо всех станций. Запертые в темноте теплушек, сидим вокруг призрачного тепла печурки и строим различные предположения о том, куда выползет наш неторопливый эшелон.
Наша теплушка называется штабной. Вероятно, потому, что в ней находится начальник штаба полка майор Соловьев, бывший преподаватель тактики в нашем училище. Нары слева занимают экипажи первой эскадрильи. Они расположились на нижнем ряду. Верхний ряд для начальства. Здесь разместились начальник штаба майор Соловьев, начальник воздушно-стрелковой службы капитан Поветкин, начхим полка младший лейтенант Иванов, инженер полка старший техник-лейтенант Косырев, наш любимец, командир эскадрильи Брешко и начальник вооружения старший техник-лейтенант Кильшток, никогда неунывающий маленький человечек с веселой искоркой карих навыкате глаз. Старший техник-лейтенант Кильшток еще в училище прослыл знаменитостью. Как-то в учебном полете на ТБ-3 присел он у входной двери и задремал. На одном из разворотов незапертая дверь распахнулась, и Кильшток вывалился из самолета. Но поток воздуха тут же придавил дверь обратно, зажав заодно и ногу Кильштока. К счастью, на нем оказался парашют. После сложнейших манипуляций ему удалось освободить зажатую ногу, а раскрыть парашют оказалось делом одной секунды. Кстати, на большее раздумье у него времени не оставалось: самолет шел на высоте двухсот метров!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
