Предавалась она и размышлениям о важных жизненных проблемах. Мария всегда любила составлять по-французски максимы, к которым обращалась в трудные минуты: «Il faut que les beaux mouvements de la jeunesse deviennent des principes dans l'âge mûr…» («Прекрасные побуждения юности должны становиться принципами в зрелые годы»), «On cherche tout hors de soi dans la première jeunesse (…), mais, peu а peu, tout nous renvoie au-dedans de nous-même…» («В ранней юности мы пытаемся найти все вне нас (…), но мало-помалу все возвращает нас в нас самих…»), «Souvent, on résisterait à ses propres passions, mais l'on est entraînée par celles des autres…» («Часто мы могли бы противостоять собственным страстям, но нас захватывают чужие…»).
Маленькому Николаю не было еще двух лет, когда 17 февраля 1826 года на свет появился второй сын – Сергей. На следующий год, 23 апреля – Дмитрий. Еще через год – четвертый наследник, о котором в церковной книге появляется запись: «1828 года, августа 28 дня сельца „Ясной Поляны“ у графа Николая Ильича Толстого родился сын Лев, крещен двадцать девятого числа священником Василием Можайским с дьяконом Архипом Ивановым, дьячком Александром Федоровым и пономарем Федором Григорьевым. При крещении восприемниками были: Белевского уезда помещик Семен Иванов Языков и графиня Пелагея Толстова».
Будучи уверенной в тридцать два года, что закончит свои дни старой девой, Мария Толстая никак не могла привыкнуть к счастью стать в тридцать восемь матерью четверых детей. Она любила их так, как никогда не любила отца, больше, чем мужа. Предоставив Toinette заботы о хозяйстве, полностью посвятила себя их воспитанию. Новорожденный Лев вызывал у нее нежность, но с особой страстью занималась она старшим, Николаем, «Коко». Мечтала сформировать у него исключительный характер, как когда-то ее отец пытался сделать это для нее самой. Каждый вечер записывала в журнал поведения его поступки и отмечала недостатки, изучала различные методики, чтобы исправить их. Больше всего боялась, чтобы у него не оказалось слишком чувствительное сердце. Когда ему было четыре года, укоряла, что плачет над рассказом о раненой птице или при виде драки между собаками. Хотела вырастить его смелым, каким и должен быть сын отца, доблестно служившего Отчизне. Чтобы вознаградить за успехи в чтении, мать выдавала ему билетики со словами поощрения: «Очень хорошо…», «Неплохо…», «Очень лениво вначале, но на следующей странице – хорошо…».
После некоторых разногласий между Марией, ее свекровью и Toinette установилось полное взаимопонимание. Из путешествия Мария писала: «Как Вы можете думать, милая Toinette, что я в состоянии забыть и не помнить о Вас, когда я в такой прекрасной компании? Вы хорошо знаете, что, когда я люблю, я не могу забыть сердцем тех, кто мне дорог…». И еще: «Ваши дружеские чувства по отношению ко мне и Ваша нежность к моему птенцу заставляют меня думать, что, говоря с Вами о нем, я доставляю Вам столько же радости, сколь и себе самой…» Ее сыновья росли красивыми и здоровыми, имение под управлением Николая стало приносить доход, будущее казалось полным счастья, тем более что в 1829 году княгиня поняла, что вновь беременна. Это не мешало ей быть очень активной. Уложив детей, она играла концерт Филда или «Патетическую сонату», читала вслух, учила итальянскому свою кузину, обсуждала с ней «Эмиля» Руссо… Николай присоединялся к ним в гостиной, забавлял рассказами об охоте и шутками. Он потягивал трубку и смотрел через окно в темный сад, где время от времени ударял по чугунной плите ночной сторож. В конце февраля 1830 года в доме началась суматоха. Слуги принесли в комнату обитый черной кожей диван, на котором Мария обычно рожала.[8] Второго марта родилась девочка, которую тоже назвали Марией.
Немного спустя здоровье матери ухудшилось. Многочисленные роды подорвали его. Горячка не проходила, графиня жаловалась на страшные головные боли. Боялись, что она лишится рассудка. Причастившись, Мария Николаевна захотела увидеть близких, чтобы проститься с ними. Вокруг ее постели собрались все домашние. На руках у няни маленький Лев, которому через месяц должно было исполниться два года, кричал от страха при виде бледной маски, глаза которой, полные слез, останавливались на нем с невыносимой нежностью. Он не узнавал своей матери и ненавидел эту незнакомку. Няня унесла его в комнату, где мальчик занялся игрушками и успокоился. Мария Николаевна Толстая скончалась 4 августа 1830 года.
Оставшись вдовцом, Николай Толстой осознал, что значила для него женщина, на которой он женился по расчету и с которой прожил восемь лет. Что станет без нее с детьми, домом? Ему показалось, что настал момент отдать долг кузине, от которой в свое время отказался из соображений рассудка. Когда прошло несколько лет и были соблюдены все приличия, он предложил ей руку. Toinette была этим очень взволнована, так как тайно не переставала его любить, но отказалась от предложения из привязанности к покойной, и в тот же вечер записала: «16 августа 1836 года. Николай сделал мне сегодня странное предложение: выйти за него замуж, заменить мать его детям и никогда их не покидать. В первом я отказала, второе обещала исполнять, пока буду жива». Этот листок она хранила в маленьком бисерном портфельчике. Никогда больше между ними не заходила речь о женитьбе, которая, сблизив их, лишила бы взаимного уважения.
Глава 2
Детство
Чем больше старался маленький Лева Толстой вызвать воспоминания о своей матери, тем дальше она уходила от него. Напрасно расспрашивал он всех, знавших ее, чтобы попытаться вспомнить через них. Ему говорили, что была доброй, мягкой, прямой, гордой, умной, хорошо умела рассказывать, но мальчик не умел создать из этих черт ее образ. В довершение к этой тайне, в доме не было ни одного ее портрета. Только силуэт, вырезанный из черной бумаги, когда она была девочкой 10–12 лет с выпуклым лбом, круглым подбородком, волосами, закрывающими шейку. Всю жизнь Лев Толстой пытался оживить этот обманчивый профиль. Сын старел, а мать его оставалась ребенком. Измученный жаждой нежности, он стал воспринимать ее мифическим существом, которому поверял свои мысли в минуты смятения и от которого ждал утешения и поддержки. В записи, сделанной им за несколько лет до смерти, говорится: «Нынче утром обхожу сад и, как всегда, вспоминаю о матери, о „маменьке“, которую я совсем не помню, но которая осталась для меня святым идеалом. Никогда дурного о ней не слышал».[9] И еще: «Целый день тупое, тоскливое состояние. К вечеру состояние это перешло в умиление – желание ласки – любви. Хотелось, как в детстве, прильнуть к любящему, жалеющему существу и умиленно плакать и быть утешаемым. Но кто такое существо, к которому я мог бы прильнуть так? Перебираю всех любимых мною людей – ни один не годится. К кому же прильнуть? Сделаться маленьким и к матери, как я представляю ее себе. Да, да маменька, которую я никогда не называл еще, не умея говорить. Да, она, высшее мое представление о чистой любви, но не холодной, божеской, а земной, теплой, материнской. К этой тянулась моя лучшая, уставшая душа. Ты, маменька, ты приласкай меня. Все это безумно, но все это правда».[10]
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
