Пространство есть вместилище без измерения, в котором разум ставит свое творчество.
Пусть же и я поставлю свою творческую форму.
Вся бывшая и современная живопись до супрематизма, скульптура, слово, музыка были закрепощены формой натуры и ждут своего освобождения, чтобы говорить на своем собственном языке и не зависеть от разума, смысла, логики, философии, психологии, разных законов причинности и технических изменений жизни.
То было время вавилонского столпотворения в искусстве.
Искусство живописи, скульптуры, слова – было до сей поры верблюдом, навьюченным разным хламом одалиск, Египетскими и Персидскими царями Соломонами, Саломеями, принцами, принцессами с их любимыми собачками, охотами и блудом Венер.
До сей поры не было попыток живописных как таковых, без всяких атрибутов реальной жизни.
Живопись была галстухом на крахмальной рубашке джентльмена и розовым корсетом, стягивавшим разбухший живот ожиревшей дамы.
Живопись была эстетической стороной вещи, но она никогда не была самобытна и самодельна. Художники были судебными следователями, чинами полиции, составлявшими разные протоколы о порченых продуктах, кражах, убийствах и бездомных бродягах.
Художники были также адвокатами, веселыми рассказчиками анекдотов, психологами, ботаниками, зоологами, археологами, инженерами, но художников творцов не было.
Наше передвижничество раскрашивало горшки на заборах Малороссии и старалось передать философию тряпок.
Ближе к нам молодежь занялась порнографией и превратила живопись в чувственный, похотливый хлам.
Не было реализма самодельной живописи, не было творчества. Нельзя же считать композицию развратных баб в картинах – творчеством.
Нельзя также считать и идеализацию греческих изваяний, ведь там было лишь желание улучшить субъективное «Я».
Также нельзя считать и те картины, где есть утрировка реальных форм: иконопись Джотто, Гоген и т. п., а также и копии натуры.
Творчество лишь там, где в картинах является форма, не берущая ничего созданного уже в натуре, но которая вытекает из живописных масс, не повторяя и не изменяя первоначальных форм предметов натуры.
Футуризм, запретив писать женские окорока, копировать портреты, – удалил и перспективу.
Но и он внес запрет не во имя раскрепощения живописи от упомянутых принципов: возрождения, антиков и т. п., а в силу изменения технической стороны существования.
Новая железная машинная жизнь, рев автомобилей, блеск прожекторов, ворчание пропеллеров разбудили душу, которая храпела, задыхаясь в погребе перечисленных ошибок.
Динамика движения навела на мысль выдвинуть и динамику живописной пластики.
Но усилие футуризма дать чистую живописную пластику как таковую не увенчалась успехом: он не мог разделаться с предметностью вообще и только разрушил предметы ради достижения динамики.
И последнее было достигнуто тогда, когда наполовину изгнан был разум, как старая мозоль привычки видеть предметы целыми и неустанно сравнивать их с натурой.
Но еще больше удаляет цель достижения чистой живописной пластики в футуризме то, что в картине конструкция пробегающих вещей – имеет в виду передачу впечатления состояния движения натуры.
Раз выставлена такая задача, необходимо оперировать с реальными формами, чтобы получить впечатление.
Но как бы ни было, в кубофутуризме налицо нарушение целости предметов, разлом и усечение их, что приближает к уничтожению предметности в искусстве творчества.
Кубофутуристы собрали все вещи на площадь, разбили их, но не сожгли. Очень жаль!
Живопись была ими выведена из модно-галантерейных, мануфактурных и парфюмерных магазинов, и ее одел наш машинно-железо-бетонный век.
Футуристов поразила необыкновенная сила несущихся предметов, быстрая их смена, и они стали искать средство, каким образом передать современное состояние жизни.
Конструкция же картины возникала от нахождения на плоскости точек, где бы положение реальных вещей при их разрыве или при встрече их дали бы время наибольшей скорости.
Нахождение этих точек может быть сделано произвольно, независимо от физического закона естественности и перспективы.
Поэтому мы видим в футуристических картинах появление дыма, туч, неба, лошадей, автомобилей и разных других предметов в положениях и местах, не соответствующих натуре.
И состояние предметов стало важнее их сути и смысла.
Мы увидели картину необычайную, новый порядок предметов заставлял содрогаться разум, критики бросались, как собаки из подворотни, на художника.
Позор им!
И нужно было <иметь> громадную силу воли, чтобы нарушить все правила и содрать огрубевшую кожу души академизма и плюнуть в лицо здравому смыслу.
Честь им!
Отвергая разум и выставив интуицию как подсознательное, кубофутуристы одновременно пользуются для своих картин формами, созданными разумом для своей цели.
Интуиция не могла бы выразить все подсознательное в реальном виде особых форм.
В искусстве футуристов мы видим все формы реальной жизни, и если они помещены в несоответствующих местах, то это сделано не подсознательно, а имеет свое законное, сознательное оправдание вызвать впечатление хаоса движения современной жизни.
Интуиция могла лишь находить новые красоты в предметах уже созданных (Кубизм).
Разум, цель, сознание выше интуиции. Он творит из ничего форму совершенно новую или же совершенствует первичную. От двуколки к паровозу, автомобилю, аэроплану.
А между тем интуитивному чувству приписывают, что оно, высшее, способно предугадывать, опережать время.
Чувство, которое из каких-то бессознательных пустот тащит в реальную жизнь все новое и новое.
В искусстве этого доказательства нет. Интуиция отыскивала новое, эстетическое только уже в созданных вещах.
Разумному творчеству предшествует цель, а самосознание есть средство.
Интуитивное же творчество бессознательно и не имеет цели и точного ответа.
Футуристические картины не оправдывают этого, что доказывается конструкцией картины, расчетом порядка и задачей расположения вещей.
Если мы возьмем в картине любую точку, то найдем в ней уходящую или же приближающуюся вещь или заключенное красочное пространство.
Но не найдем главного – живописной формы как таковой.
Живописный элемент здесь не что иное, как верхнее платье данной вещи.
И количество живописи было дано, насколько нужна была величина формы, для своего назначения, а не наоборот.
Выдвигая в картинах как новое динамику живописной пластики, не уничтожив предметность, футуристическая картина может быть сведена к 1:20, не потеряв своей силы движения.
Мне кажется, нужно передать чисто красочное движение так, чтобы картина не могла потерять ни единой своей краски. Движение, бег лошади, паровоза, можно передать однотонным рисунком карандаша, но передать движение красных, зеленых, синих масс – нельзя.
Поэтому нужно обратиться непосредственно к массам живописным как таковым и искать в них форм, им присущих.
В футуризме мы встречаем главным образом обращение к предметам и оперированию с ними, от чего надо отказаться ради чистого живописного создания новых творческих форм.
Динамизм живописи есть только бунт к выходу живописных масс из вещи к самосвойным, не обозначающим ничего формам, т. е. к господству чисто самоцельных живописных форм над разумными, к Супрематизму как к новому живописному реализму.
Обобщаю: Футуризм через академичность форм идет к динамизму живописи.
Кубизм – через уничтожение вещи к чистой живописи.
И оба усилия в своей сути стремятся к супрематизму живописи, к торжеству над целесообразными формами творческого разума.
Если рассматривать искусство кубизма, то возникнет вопрос, какой энергией вещей интуитивное чувство побуждалось к восторгу и деятельности. Увидим, что живописная энергия была второстепенной – живопись не была эстетической стороной конструкции, выходящей из взаимоотношения цветовых масс.
Сам же предмет, а также его сущность и назначение, смысл или желание представить предмет полнее (как думают многие кубисты) тоже были ненужной заботой.
Интуитивное чувство нашло новую красоту в вещах – энергию диссонансов, полученную от встречи двух форм.
Вещи имеют в себе массу моментов времени, вид их разный, а следовательно, и живопись их разная. Все эти виды времени вещей и их анатомия: слой дерева и т. п. – стали важнее сути и были взяты интуицией как средство для постройки картины, причем конструировались эти средства так, чтобы неожиданность встречи двух анатомических строений дала бы диссонанс наибольшей силы напряжений, чем и оправдывается появление частей реальных предметов в местах, несоответствующих натуре.
