хозяйство вам не удастся!»
Дом, к которому они подошли, состоял из одной большой комнаты, заставленной шестью настоящими канцелярскими столами. За одним из них сидел Добин, только что сменившийся с дежурства, за тремя — сравнительно молодые и здоровые сержанты — очевидно, писари различных частей. В углу, у большого сейфа, сидел молодой лейтенант — судя по лежавшим на его столе счетам и нескольким пачкам денег, кассир или начфин. И, наконец, за последним, самым большим столом, стоявшим в противоположном углу, расположились сразу двое — пожилой и полный майор и худой, бледный, ещё сравнительно молодой капитан.
При появлении Кучинского и Алёшкина все находившиеся в комнате встали. Вошедшие поздоровались. Обернувшись к Борису, Кучинский сказал:
— Майора Гольдштейна я беру с собой, в госпиталь назначен новый замначальника по хозчасти, капитан Захаров. Они уже работают около недели, и проверка всего имущества должна закончиться сегодня к вечеру. За материальную часть госпиталя в основном отвечает замначальника по хозчасти, поэтому, как только их акт будет готов, нам останется скрепить его своими подписями, и всё. Ну а начфин, лейтенант Васильев, остаётся на месте и свой финансовый отчёт уже подготовил. Сегодня он оформит выдачу зарплаты, и завтра мы сможем проверить наличие средств. По канцелярии у товарища Добина принимать и сдавать нечего, список личного состава готов. Завтра построим весь народ, я вас представлю и попрощаюсь. Матрёна Николаевна, начальник аптеки, отчёт и ведомость о наличии медикаментов и материалов составила. Она при нас распишется и с этого момента будет ответственная за то, что там числится. То же самое и у старших сестёр всех отделений и операционного блока. А медимущество группы усиления АРМУ, которая нам придана, нас не касается, за него отвечает майор Чистович. Замполит, капитан Павловский, остаётся на месте и за своё имущество отвечает тоже сам, я к нему не касаюсь.
Алёшкин невольно проникся чувством уважения и даже некоторой зависти, увидев, как Кучинский всё толково и своевременно подготовил к передаче. Когда всем было разрешено сесть, он подошёл к Захарову, поздоровался с ним за руку и спросил:
— Что это вы такой худой и бледный, товарищ капитан?
— Так он только что из госпиталя, в живот ранен был. Но вот выкарабкался, признан годным к нестроевой. Отпуск предлагали — отказался, к нам направили. Ну, а на этой его работе здоровья-то и у строевого не хватит! — ворчливо заметил Добин.
Захаров заметно смутился, даже порозовел от смущения и, повернувшись к своему новому начальнику, тихо произнёс:
— Некуда мне в отпуск ехать, товарищ майор. Я из-под Курска, и остался ли кто из моих там, не знаю… Вот уже два года известий нет. Я чувствую себя уже хорошо, нигде не болит, а силы прибудут.
Борису сразу понравился этот спокойный, неторопливый голос, понравился и сам Захаров — такой молодой, очевидно, простой и бесхитростный человек. И он подумал: «Не оплели бы его тут эти дельцы…»
Почему-то ему сразу не понравился уходивший майор, и он даже был рад его переводу вместе с Кучинским. Понятно, что вслух он этого не сказал, а только спросил:
— Ну, товарищ Захаров, как тут у вас? Действительно, сегодня к вечеру всё закончите? И склады, и опись имущества на людях — всё лично проверили?
— Всё, товарищ майор. Порядок, ведомость на вещевое довольствие сегодня отпечатаем. По продовольствию уже готово, да я его не проверял, ведь начпрод, старший лейтенант Гольдберг, остаётся, и кладовщики тоже. Они все сами под ведомостями остатков на сегодня распишутся и будут за них отвечать. Я думаю, что акт о сдаче-приёмке госпиталя можно сегодня составлять, — ответил Захаров.
— Ну что ж, если всё хорошо, то давайте заканчивайте. Значит так, товарищ Кучинский, подпишем акт завтра, а сегодня пройдёмся по территории госпиталя, посмотрим все помещения.
Кучинский согласился. Они вышли из канцелярии, как называли этот дом в госпитале. Начать обход решили с сортировки. Это был довольно большой барак, сделанный из неструганных досок взасыпку. Крыша на нём была дощатой, без потолка, пол — из неструганных плах. В бараке топились две железные печки, обложенные кирпичом. На козлах размещалось сорок носилок, по двадцать с каждой стороны. В момент осмотра в сортировке лежали трое раненых — один в голову и два в грудь. Для лечения раненых в голову в основном работала группа АРМУ, где имелись ЛОР-врач, окулист и нейрохирург, последний — майор Чистович Николай Евгеньевич.
В то время, как Алёшкин и Кучинский осматривали помещение сортировки, начальник сортировочного отделения, капитан медслужбы Климова — молодая подвижная женщина, успела принять прибывших и дать указания о направлении их в отделение помощнице, уже пожилой и, видимо, хорошо знавшей свои обязанности фельдшерице. Она заполняла истории болезни, используя данные из карточек передового района и из опроса раненых. Борис отметил про себя, что в медсанбате это делали только в случае госпитализации прооперированных в госпитальный взвод. Здесь истории болезней заполнялись сразу по прибытии раненых, в сортировке.
Раненые направлялись прежде всего в санпропускник, а затем уже в операционный блок или в госпитальные палаты. По этому же пути пошли и Алёшкин с Кучинским. Санпропускник, срубленный из довольно толстых брёвен, по существу, представлял собой самую обыкновенную баню с раздевалкой и предбанником, разгороженным пополам. В одно отделение вносили раненых, там их раздевали, в другом после помывки одевали в чистое белье. Конечно, эта баня ни в какое сравнение не могла идти с санпропускником медсанбата № 24: тот мог одновременно вместить до 30–40 человек, а здесь, вероятно, и четверым носилочным было тесно. Дело облегчалось тем, что все поступавшие оседали в госпитале на какой-то более или менее длительный срок и, следовательно, спешить с дезинсекцией одежды надобности не было. Поэтому одежду раненых сразу увязывали в узлы и выносили в автодезкамеру, стоявшую шагах в десяти от бани. Борис подумал: «Эта баня хороша, когда в сутки поступает десятка два-три раненых, а если их будут сотни? Да потом, её с места не стронешь». Однако пока никаких замечаний он делать не стал.
Метрах в тридцати от бани находился операционно-перевязочный блок. Он состоял из трёх палаток (одной ДПМ и двух ППМ), соединённых при помощи тамбуров и дополнительных брезентов в одно помещение. Его построение не отличалось от такого же, имевшегося в медсанбате, только назначение палаток было иным. Одна палатка ППМ служила операционной для раненых в грудную полость, другая — операционной для раненых в голову. Палатка ДПМ использовалась как перевязочная для всех раненых, в том числе и для раненых в живот. Шоковая палатка ППМ стояла метрах в
