Читаем без скачивания Две монахини и блудодей - без автора

– Так оно и будет, можете не сомневаться!

Тут появилось угощение, и все сели за стол.

– Нынче вечер прощания и разлуки, и поэтому не грешно выпить побольше, – сказала Цзин-чжэнь.

– О, конечно, конечно! – поддержала ее Кун-чжао.

Обе принялись усердно потчевать Да-цина. К третьему удару барабана он совсем охмелел и уже ничего не соображал. Цзин-чжэнь сняла с него платок, а Кун-чжао взялась за бритву, и скоро на голове у гуляки не осталось ни волоска. Монахини вдвоем отнесли его на постель, а потом и сами разошлись по своим спальням.

Утром, открывши глаза, Хэ Да-цин увидел, что рядом с ним в постели лежит Кун-чжао. Он перевернулся с одного бока на другой и вдруг почувствовал, что голова как-то непривычно скользит по подушке. Он ощупал голову рукою – она была гладкая, как тыква. В испуге он подскочил на кровати и закричал:

– Что это случилось со мною?

Кун-чжао проснулась и сказала ему так:

– Не пугайтесь! Когда мы убедились, что намерение ваше твердо и неизменно, мы поняли, что не перенесем разлуки, и только потому отважились на этот дерзкий и злой поступок. Ведь иного средства удержать дорогого гостя у нас нет. А теперь мы хотим одеть вас монахиней, чтобы вы всегда доставляли нам радость.

Кун-чжао прильнула к нему с величайшею нежностью. Ее страстные слова, сулившие новые, еще более сладостные ласки, вскружили Да-цину голову, и он промолвил нерешительно:

– Вы сыграли надо мною злую шутку, пусть даже и. из добрых побуждений. Как я теперь покажусь па глаза людям?

– Волосы быстро отрастут, ждать придется недолго.

Да-цину пришлось уступить. Он переоделся монахиней и продолжал жить в обители, день и ночь предаваясь любовным утехам. Кун-чжао и Цзин-чжэнь не давали ему ни отдыха, ни поблажки, а вскоре к пим присоединились и две юные послушницы Кун-чжао.

Порой Кун-чжао с юношей была,Порой Цзин-чжэнь его к себе звала.

Порой, дневные завершив дела,Они все вместе шли из-за стола.

Вонзились в ствол два острых топора,Но дерево стоит, как и вчера.

A воину – пусть он в бою неплох –Легко ли биться против четырех?!

Почти погасла лампа, но на мигПоследний яркий пламень в ней возник.

Уже почти что пуст часов сосуд,Но капли редкие еще текут.

Как будто им дано восстановитьЧасов и дней разорванную нить…

Будь из железа наш любитель жен –Ведь и тогда расплавился бы он.

Неутомим, он долго все сносилИ наконец совсем лишился сил.

Да-цин начал хиреть, но никто даже замечать не хотел его недуга. В первое время, когда Хэ Да-цин пытался отказываться от любовных забав, монахиням казалось, будто он просто-напросто увиливает от главной своей обязанности. Вскоре, однако ж, он до того ослабел, что подолгу не мог подняться с постели и тут они не на шутку встревожились. Сперва они хотели отправить его домой, но волосы у Да-цина еще не отросли, а монахини боялись, как бы родня гулящего, узнав правду, не обратилась в суд. Тогда им несдобровать, да и самой обители, пожалуй, грозит бесславный конец. Но и оставлять больного нельзя! Что, если случится непоправимое и он умрет – мертвое тело ведь никуда не спрячешь! Дознаются местные власти, все обнаружится, и беды не миновать. Даже лекаря пригласить и то опасно. Оставалось лишь одно – послать служку к врачу, чтобы он рассказал о болезни, спросил совета и купил лекарств. Дни и ночи монахини настаивали целебные травы и выхаживали больного в надежде, что он поправится. Но было уже поздно: Да-цину становилось все хуже, он уже едва дышал.

– Что делать? Что делать? Ведь он кончается! – восклицала в смятении Кун-чжао.

– Ничего! – ответила ее подруга, подумав. – Скажем служке, чтобы он купил несколько даней извести. Когда Да-цин умрет, мы собственными руками обрядим его в монашеское платье и положим в гроб. А гроб у нас уже есть – тот, что приготовлен для настоятельницы. Вместе с прислужниками и послушницами мы отнесем тело в дальний конец сада, выроем яму поглубже, а гроб засыплем известью. Так схороним, что ни добрые духи, ни злые бесы не отыщут!

В тот самый день Хэ Да-цин лежал в комнате Кун-чжао. Он вспомнил свой дом и горько заплакал при мысли, что умирает вдали от родных.

– Не огорчайтесь, господин! – пыталась утешить его Кун-чжао, отирая слезы, которые катились из его глаз. – Вы скоро поправитесь.

– Случай свел меня с вами. Я думал, что счастье будет сопутствовать нам вечно, но судьба безжалостна, и, как ни горько, нам приходится расстаться на полпути. С тобою первой вкусил я любовь в этой обители и потому именно тебя хочу просить о помощи. Это очень важно для меня, не отвергай же мою просьбу.

– Говорите, господин, разве я смогу вам отказать! – воскликнула Кун-чжао.

Хэ Да-цин вытащил из-под подушки ленту. Она была двухцветная – половина изумрудная, как оперение попугая, половина желтоватая, словно кошачья шкурка. Это цвета уточек-неразлучниц – символа супружеской верности. Да-цин протянул ленту монахине и, глотая слезы, промолвил:

– С того дня, как я у вас, я ничего не знаю о своей семье. Последнее мое желание – чтобы ты передала эту ленту моей жене. Она сразу все поймет и придет проститься со мною. Тогда я смогу умереть спокойно.

Кун-чжао тотчас велела послушнице сходить за Цзин-чжэнь. Узнав о просьбе Хэ Да-цина, Цзин-чжэнь сказала:

– Мы скрыли в обители мужчину и тем нарушили все святые заповеди до единой. Мало того – мы довели нашего гостя до гибели. Если здесь появится его жена, едва ли она согласится молчать. Что мы тогда станем делать?

Кун-чжао, нравом более мягкая и уступчивая, чем ее подруга, была в замешательстве. Тут Цзин-чжэнь выхватила у нее из рук ленту и забросила под самый потолок. Знак супружеской верности зацепился за белку и повис. Как долго он теперь не появится на свет?

– Что я скажу Хэ Да-цину? – воскликнула Кун-чжао в испуге.

– Скажи, что мы послали ленту со служкой. Нас он ни в чем не заподозрит, даже если жена и не придет.

Несколько дней подряд Хэ Да-цин справлялся, нет ли каких известий, а потом решил, что жена обиделась и не хочет к нему прийти. Он впал в отчаяние, громко стонал и плакал. Немного спустя наступил великий рубеж его дней, и он скончался.

В загробный мир ушел Да-цин,Бездумный и блудливый, –

И больше нет в монастыреМонахини фальшивой.

Монахини всхлипывали втихомолку – громко рыдать они боялись. Они омыли тело Хэ Да-цина душистою водою, обрядили его в новое монашеское одеяние, а потом, кликнув обоих прислужников, досыта их накормили и, когда стемнело, с горящими свечами в руках, направились в дальний конец сада к огромному кипарису. Прислужники вырыли глубокую яму, насыпали в нее извести и поставили гроб настоятельницы. Потом возвратились в покои Кун-чжао, положили умершего на створку двери и понесли к могиле. Монахини уложили Да-цина в гроб, прислужники плотно закрыли крышку и заколотили гроб гвоздями. Сверху они насыпали еще извести, завалили яму землей и все старательно разровняли, так что никаких следов погребения не осталось.

Бедняга Хэ Да-цин! Со дня праздника Поминовения усопших, когда он впервые повстречался с монахинями, прошло немногим более трех месяцев, а жизни его уже настал конец! Перед смертью он так и не увидел ни жены, ни сына. Промотав значительную часть своего состояния, он обрел конец в могиле, вырытой в заброшенном саду. Поистине судьба этого человека достойна глубочайшего сожаления. Верно говорит о нем следующее стихотворение:

Совет мой: духов злых не трогай,

Иди всегда прямой дорогой.

Что привело тебя в обитель,Запретных радостей любитель?

Тебя монахини обрили,Потом в глухом саду зарыли,

В могиле потаенной скрыли.Нет на земле твоих следов.

Таков конецЛюбителя цветов.

А теперь мы обратимся к жене умершего – госпоже Лу. Первые четыре или пять дней после праздника Поминовения она нисколько не тревожилась о муже, в полной уверенности, что он веселится с певичками в каком-нибудь из домов радости. Но прошло еще дней десять, а Да-цин все не возвращался. Госпожа Лу послала слугу обойти все веселые дома и расспросить о муже. Оказалось, что после праздника его никто не видел. Миновал месяц – Хэ Да-цин пропал, как в воду канул. Госпожа Лу встревожилась не на шутку. Она плакала, не переставая, и наконец решила расклеить повсюду объявления о пропаже. Все было попусту!

Надвинулась осень, лили затяжные дожди. Дом Хэ Да-цина во многих местах дал трещины и расселся, но госпожа Лу не хотела нанимать мастеров без хозяина. Наступила, однако ж, одиннадцатая луна, и мастеров все-таки пришлось позвать. Однажды, когда госпожа Лу расплачивалась за сделанную работу, ее внимание вдруг привлекла лента, которою был опоясан один из мастеровых. Лента в точности походила на ту, что обычно носил ее исчезнувший супруг. Сильно встревоженная, она велела служанке сказать мастеровому, чтобы он дал ей взглянуть на ленту поближе. Звали этого мастерового Третьим Куаем. Он был сведущ в гончарном, столярном и строительном ремесле, был знаком каждому в доме богача Хэ. Куай тотчас исполнил просьбу хозяйки, и лента оказалась в руках госпожи Лу. Внимательно осмотрев ленту со всех сторон, она убедилась, что ошибки быть не может: эта лента принадлежала ее мужу. Об этом можно сказать стихами: