Невольно с опаской оглядывается. Если мама на что и среагирует искренне, так это на «неуважение к труду творца». Правда, это будут не совсем те эмоции, о которых Женя мечтает. Хотя… Любая эмоция – это эмоция. Реакция на то, что имеет значение. Того, кто имеет… Проявление жизни. Вот только чьей жизни: ее или маминой?
Нет, серьезно. Иногда Женьке кажется, что ее собственное тело уменьшается в размере, теряет плотность, вес. Выпаривается из реальности этого мира.
Дымок.
Прозрачная девочка-призрак: хоть предметы сквозь нее разглядывай. Можно считать даже забавным – как спецнавык супергероя. Но это происходит только рядом с мамой.
Какое уж тут «только».
Бывает-то всякое. Мама не слышит.
Или не слушает. Женька трясет и пихает ее, чтобы проявиться. Не смотрит. Не спрашивает. Не видит. Отводит рукой в сторону – как ветку березы, преградившую путь. Хмурится, словно от чужого резкого звука. Повторяет за Женей невпопад, силясь поддержать беседу. Опускает глаза в телефон, скользит по мерцающему экрану взглядом.
Не слышит.
– Мам, ты меня не слушаешь совсем!
Ах да, это уже говорилось.
В такие минуты где-то внутри Женькиного живота (возможно, чуть выше и левее) просыпается дракон. Разъяренно взлетает вверх по горлу, стучится в висках, заполняет все тело, дрожит в пальцах рук.
Становится самой Женькой.
И мама получает по полной.
Хотели взрослого человека? Наслаждайтесь. Держите, переходный в десять. Заказывали? В полной красе и динамике! С некоторым опережением графика, зато от всей драконьей души. Развлекайтесь! Кричите! Можете даже швырнуть в стену что-нибудь тяжелое. Ваши болевые точки давно нащупаны – мы не промахнемся. Ругайтесь. Впадайте в отчаяние. Наказывайте.
Ты только не уходи больше в себя. А то… как неживая. И, мам, мне страшно.
– Ты слышишь? Мам, ты меня вообще слушаешь?
А еще можно набрать пряников и конфет из жестяной банки, задвинутой в верхний угловой шкаф. Приставленный к плите стул легко решает проблему труднодоступности вредных лакомств. Набитый живот прозрачным уже не назовешь. Да и дракоша стихает, осоловевший от ударной дозы сладкого: тут уж не до войн за эмоции.
Бабушка-гомеопат была бы в ужасе. Либо, что скорее, назвала бы это липкое обжорство симптомом, встроив живую Женьку в классификацию своих пациентов. А Женька – это Женька.
Не симптом.
Не – как это бабушка говорит? – не… конституциональный тип.
Не переходный возраст.
И…
Не дракон.
С папой Женька совсем другая. Ни о какой бестелесности тут речи не идет. Они оба живчики. Мяса в суп добавь, и побольше! Хохот, возня, азарт и суматоха. Громкие чипсы в кинотеатре и сосиски для бродячих собак, двойки по окружающему и подмигивание из-за маминого плеча. Ругань от души и примиряющие жмурки по всей квартире. Живчики – вообще, слово отличное. Очень плотное. Энергичное. Понятно безопасное.
Папа редко бывает дома, конечно.
Работа. Новый проект… Конкуренция…
Зато он обожает слушать Женькины истории: смеется взахлеб, шутит неприлично по-взрослому, даже помнит имена ее друзей.
А главное, за папу можно не бояться – уж он-то никуда не исчезнет. Не уйдет в себя, не будет прятать от Женьки непонятные слезы, не замолчит неожиданно на полуслове. Короче, с ним вообще ничего страшного не произойдет. Так что можно не бормотать по ночам слова молитв-заклинаний, не прятать в бельевых корзинах сплетенные обереги, не холодеть до пота, представляя свою жизнь без…
Папа понятный. И он – здесь. А мама…
Женька смотрит в книгу. Теребит пальцами разорванную страницу. Злость на маму отступила, и наказание чтением уже кажется вполне справедливым: не надо было доводить человека.
Какие бы мотивы или мифические животные тобой ни двигали.
Возможно, есть в этих книжках и какая-то польза. По крайней мере, все об этом твердят. Порой тонкие мамины пальцы гладят потертые обложки – как позолоченный рельеф иконостасов: дрожа и оберегая.
Так еще можно ласкать щеку ребенка.
Но Женька плохо понимает, почему надо прилипать глазами к белой странице с прыгающими вверх-вниз черными значками, когда вокруг вся эта жизнь. Такая быстрая, разная, настоящая.
Женя крадется по коридору, заглядывает на кухню.
Мама, прижавшаяся лбом к оконному стеклу, со спины кажется хрупкой девочкой-старшеклассницей: короткие волосы небрежно заправлены за уши, одежда – как обычно – велика. Женя смотрит на чашку, полную холодного кофе, на мамины ссутуленные плечи, на так и не убранную со стола кляксу манной каши – зачинщицу очередного скандала. Маме стыдно. Так бывает каждый раз после того, как мама не сдерживается и кричит на Женьку. Кстати, против маминого раскаяния Женька не возражает: мысли виноватой мамы теперь уже безусловно заняты дочерью. Мы добились полного присутствия.
Но только чтобы не плакала. Женька ужасно боится маминых слез. Ведь это как-то нечестно даже, разве нет? Кто здесь ребенок? Если плачет мама, значит, мир окончательно вышел из-под контроля. И надвигается большая беда. Что делать? Кого звать, чтобы спасти ту, которая сама должна приходить на зов?
А еще плачущую маму очень жалко.
Женя трет мочки ушей. Трюку научила бабушка: кровь приливает к голове, мозги прочищаются и выдают свежую идею. Срабатывает безотказно. Женька вспоминает, что пару месяцев назад забросила работу над грандиозной поделкой, которая так нравилась маме: панно, изображающим восточный сад с павлинами. Изюминка картины – материал, из которого она создана: мелкие разноцветные бисеринки, скрупулезно приклеенные к картону. Нужный цвет в нужном месте. В тот раз все закончилось одновременно: и клей, и бисер, и терпение. После мама много раз просила Женьку доделать панно, но вот как-то совершенно не хотелось, да и клей так и не купили.
Через пару минут Женька уже вдыхает раскаленный от зноя воздух улицы. Бежать совсем недалеко: магазин с канцелярией через дорогу. Мама даже не заметит ее отсутствия. Впрочем, ходить одной по знакомым улицам Жене разрешили уже давно: месяца три назад. Отпрашиваться, вроде, и не надо было. Наверное…
Женька хмурится, вспоминая, как мама с бабушкой чуть не поругались, доказывая друг другу, что Евгения еще совсем малышка, ребенку нужна самостоятельность, в городе полно сомнительных типов, а Женя – разумный человек и не будет общаться с незнакомыми. Ужасно, когда они спорят: мама становится замороженно вежливой, особенно тщательно выговаривает бабушкино отчество и что-то безостановочно перетирает между большими и указательными пальцами спрятанных за спину рук. Ну а бабушка? Она во время этих разговоров смотрит на маму со странным выражением лица: то ли грустит, то ли сочувствует, то ли мысленно подбирает для сложной пациентки подходящий гомеопатический шарик.
Терпеливо дожидаясь полного исчезновения машин, Женька топчется у пешеходного перехода. Самостоятельная-то – да.
Но страшновато.
Впрочем, дорогу Женя так и не переходит. Хохот резвящейся на детской площадке ребятни заставляет ее обернуться, и Женька видит папу, не спеша поднимающегося в их подъезд. Восторгом можно захлебнуться. Папа! Утром! Уже вернулся с работы! Сюрприз для них с мамой! Нескольких секунд оказывается
