Гороскоп, составленный астрологом, предсказывал, что в частной жизни я буду скрытен и склонен к одиночеству, что меня ждет жизнь в изоляции от людей – в больнице или каком-нибудь специальном заведении. Мне предстоит жить в замкнутом мире иллюзий. Все это сбылось на сто процентов. Я редко вижу семью – она живет в главном доме, в основном провожу время в мастерской, под которую переоборудовали старый амбар, притулившийся в дальнем углу сада.
Есть еще одно, самое главное, что угадал астролог, заглянув в мое будущее. В моем гороскопе Нептун и Плутон объединены в девятом доме. Это указывает на трансцендентное существование в мире сверхъестественного, наличие внутреннего откровения и мистической силы. В гороскопе отмечалась склонность к восприятию ересей, интерес к магии и оккультизму. Такое редкое расположение планет знаменовало, что меня ожидают бессмысленные скитания на чужбине, которые в корне изменят мой характер и условия жизни. Судя по движению Луны, я должен был покинуть Японию лет в девятнадцать-двадцать.
Уже сам факт присутствия Нептуна и Плутона в моем гороскопе – вещь довольно оригинальная. Но еще больше усиливает влияние этих планет то, что я родился, когда они обе располагались в девятом доме. Вторая половина моей жизни проходила под знаком этих несчастливых планет. В девятнадцать лет я уехал в Европу и скитался по разным странам, главным образом по Франции. Такая жизнь и привела меня к мистицизму.
В молодости я абсолютно не верил в западную астрологию. Она вызывала у меня естественное отторжение. На подсознательном уровне я пытался действовать вопреки предсказаниям астролога, но все напрасно.
Игрушкой судьбы стал не только я, но вся моя семья, все люди, со мной как-то связанные. Пример тому – окружающие меня женщины. По неведомым причинам они оказались несчастливы в семейной жизни.
С первой женой я развелся. Сейчас женат на второй – Масако. До меня у нее тоже был муж. И она скоро овдовеет, потому что я решил свести счеты с жизнью.
Брак распался и у моих родителей. У бабушки вроде бы тоже. Недавно рассталась с мужем и Кадзуэ, старшая из дочерей Масако.
Томоко уже двадцать шесть, Акико – двадцать четыре. Дом у нас большой, с матерью они прекрасно ладят и выходить замуж, похоже, не собираются. Время сейчас неспокойное, того и гляди начнется война с Китаем, можно без мужа остаться… Уж лучше так, чем быть вдовами, а заняться есть чем – и фортепиано, и балет. Да и Масако военных не любит.
Не хотят замуж – не надо, но мне совершенно не нравится, что Масако вместе с дочками начала проявлять интерес к финансам. Стали наседать на меня: что это столько земли просто так пропадает (у нас участок 600 цубо[8]), давай на ней построим дом и пустим жильцов.
Я сказал Масако, что они могут распоряжаться имуществом как хотят после моей смерти. Мой младший брат Ёсио снимает дом неподалеку от нас и, конечно, ничего против иметь не будет. По закону ему тоже достанется часть наследства.
Если подумать, то у Ёсио есть все основания чувствовать себя обделенным. Ведь я как старший сын получил все права на наш семейный участок. Конечно, я не стал бы возражать, если б Ёсио с женой переехали к нам – дом просторный, места хватит всем, – однако пока они жилье арендуют. То ли Аяко, жена брата, стесняется, то ли они с Масако не могут найти общий язык.
Короче говоря, все в семье хотят построить на свободном месте дом этажа в три, на несколько квартир. Только я один против. Представляю, как они меня клянут. Думая об этом, я с теплотой вспоминаю Таэ. У нее, конечно, нет особых достоинств, разве что кротость, интересов никаких, но она не стала бы так отравлять жизнь, как Масако.
Почему я категорически против дома? Тому есть причины. Я очень люблю свою мастерскую, которую построил в саду на северо-западной стороне. Сад достался мне в наследство от родителей и находится в Охара, в районе Мэгуро. Окна мастерской выходят прямо в сад, где много зелени, что способствует хорошему настроению. А если здесь построят дом, в мастерскую вместо деревьев будет заглядывать много любопытных глаз. Кто не захочет попялиться на чудака, репутация которого закрепилась за мной? Для творчества такое докучливое внимание – самый большой враг. Поэтому я ни за что не соглашусь на это строительство.
В детстве я часто играл в амбаре, стоявшем на месте мастерской. Мне нравился царивший там полумрак. С малых лет я хорошо себя чувствую в закрытых пространствах, мне некомфортно за их пределами. Однако в мастерской не должно быть темно, поэтому я устроил в потолке два больших окна, чтобы дать доступ дневному свету. А чтобы никто ко мне не вломился, поставил прочные металлические решетки.
Решетки я приспособил и на остальные окна, устроил в мастерской туалет, умывальник. Амбар был двухэтажный; рабочие разобрали перекрытия, и получилось типа бунгало с высоким потолком.
Мастерские художников обычно так и устроены. Много воздуха в помещении, высокие потолки дают чувство свободы, вдохновляют творческие порывы. Когда работаешь над большой картиной, низкий потолок – делу не помощник. Конечно, работать можно и под низким потолком, но, бывает, нужно отойти подальше, чтобы взглянуть на свою работу со стороны. Так что лучше иметь помещение попросторнее.
Я очень люблю свою мастерскую. Поставил там железную кровать из военного госпиталя, решил там ночевать. Удобно, что кровать на колесиках – можно свободно передвигать ее куда захочу.
Мне нравятся высокие окна. Осенью, когда день переваливает за половину, солнце расцвечивает пол мастерской световыми пятнами, исчерченными полосками теней от оконных решеток. Падающие на оконное стекло сухие листья кажутся нотами, разбросанными по нотной тетради.
Я люблю смотреть на прорубленное высоко в стене окно; раньше оно было на втором этаже. При этом непроизвольно напеваю себе под нос любимые мелодии – «Остров Капри» или «Орхидею в лунном свете».
На первом этаже окна, выходящие на север и запад, упирались прямо в забор, поэтому я их закрасил, оставив то, что смотрит на южную сторону. Стена с закрашенными окнами стала казаться еще шире. Амбар построили, когда я был совсем маленьким; стены, сложенной из блоков вулканической пемзы, тогда еще не было. С восточной стороны мастерской находится входная дверь и пристройка с туалетом.
Вдоль стены с закрашенными окнами стоят одиннадцать картин, в которые я вложил всю душу. Все они относятся к циклу «Знаки Зодиака». Пока их одиннадцать, скоро должно быть готово двенадцатое полотно.
Сейчас я как раз работаю над Овном. Это труд всей моей жизни; как только я его закончу, тут же приступлю к созданию Азот. Увидев свое творение завершенным, запечатлев в глазах его образ, я могу покинуть этот мир.
А теперь немного о моих странствиях по Европе. Во Франции я познакомился с одной японкой. Ее звали Ясуэ Томигути.
Впервые я ступил на мощенные камнем мостовые Парижа в 1906 году. Я был молод и неутомим. Сейчас, наверное, все изменилось, но в то время у человека, приехавшего из Азии и едва говорившего по-французски, почти не было шансов встретить на парижских улицах соотечественника. От этого становилось тоскливо и одиноко. Бродя вечерами под ясным, подсвеченным луной небом Парижа, я ощущал себя единственным человеком на Земле.
Но постепенно я стал лучше говорить по-французски и привык к тому, что меня окружало. Было уже не так одиноко. А прогулки по Латинскому кварталу доставляли удовольствие.
Осень в Париже – замечательная пора. Мне нравилось, как шуршат под ногами опавшие листья, цвет которых прекрасно сочетался с серым гранитом мостовых.
В это время я открыл для себя Гюстава Моро. Помню металлическую табличку с номером «14» на доме на улице Ларошфуко[9]. С тех пор Моро и Ван Гог стали моей духовной пищей.
Однажды осенним вечером, прогуливаясь по своему обычному маршруту, возле фонтана Медичи я повстречал Ясуэ Томигути. Погруженная в свои мысли, девушка стояла у фонтана, опершись о металлические перила. Росшие поблизости деревья уже потеряли всю листву и тянули острые ветви, напоминавшие кровеносные сосуды старика, к свинцово-белесому небу. В тот день как-то сразу похолодало, и было видно, что она, иностранка, чувствует себя в чужой стране очень неуютно.
