А где же Марьюшка?
Все из воды вышли, а ее нет. Тревога Егория взяла. Не утонула ли? Поспрашивал, говорят, видели, в лес пошла.
Бросился Егорий за ней. Мало ли чего в лесу в такую темень случиться может! Бежит, по сторонам поглядывает. Нет Марьюшки! Тишина вокруг зловещая, словно затаился лес.
Вдруг черный сыч над головой как ухнет, как захохочет — и лес ожил. Ветра нет, а листья зашевелились, ветки заскрипели, деревья закачались, с места сдвинулись и на Егория пошли! Холодом Егория охватило, страх все позвоночки пересчитал.
Вспомнил, сказывала бабушка, что в ночь на Купалу чудеса всякие случаются. Не верил, а гляди — так оно и есть! Чудится, будто лапы мохнатые из-за деревьев к нему потянулись, длинные, когтями вот-вот за горло схватят. Бормотание какое-то, говор слышен, огоньки бледные в темноте звериными глазами мерцают.
![]()
Споткнулся Егорка о скользкий корень, а может, тот корень сам его за ногу зацепил, и со всей моченьки в кусты затрещал. И тут впереди кто-то как вскрикнет, и все смолкло разом. Вроде Марьюшкин голос.
Куда страх у Егория делся!
Бросился, не разбирая дороги, к тому месту. Сердце колотится, сучья по глазам хлещут, лицо в кровь царапают — успеть бы!
На лунную поляну выскочил, а там Марьюшка бездыханная лежит, папоротник в руке держит. Подкосились у Егория ноги, на колени упал, голову ей на грудь уронил. Только слышит, бьется сердце-то, жива Марьюшка!
Волосы с лица ее отвел и ахнул. Вроде бы встречал каждый день и не замечал в ней ничего такого. А тут будто впервые увидел, до чего хороша! То ли ночь волшебная Марьюшку краше сделала, то ли Егорию глаза новые подарила.
Не удержался Егорий — да разве тут удержишься? — да и поцеловал ее в горячие губы. Дрогнули у Марьюшки ресницы, открыла глаза широко.
— Ох, Егорка! Напугал как! Ты зачем здесь?
— А ты?
— Цветок волшебный искала. Нарассказывал мне дед, что, мол, расцветает в купальскую ночь цветок папоротника, один во всем лесу. Кто его сыщет, тому он место укажет, где сокровища несметные сокрыты. Их бесы на просушку из-под земли поднимают, а сами вокруг стоят, караулят. Ты, мол, подходи, не бойся. Кинь в них цветок-то, они и замрут, как истуканы. Тогда клади золото в подол, сколько дотащишь, да только слушай, как затрещит в лесу, захрапит — это, значит, огненный конь по лесу мчит, тебя топтать хочет. Бросайся тогда наземь и не шевелись. Как бы близко он от тебя на дыбки ни встал, как бы огнем ни палил, не открывай глаз. Он устанет и уйдет, а золото твое будет.
![]()
— Зачем тебе столько золота?
— Да не за золотом я шла, а на чудо посмотреть. Неужто бывает такое? Ну, иду, значит, ни жива ни мертва, жутко одной-то, но цветок ищу. Вдруг сзади кто-то как ухнет и давай ко мне по кустам продираться! Ну, думаю, еще и цветка не нашла, а уж конь огненный на меня несется! Вот и повалилась на землю от страха… Чего смеешься-то?
А Егорий хохочет, по траве катается:
— Ой, не могу! Да ведь это я к тебе через кусты продирался! Ой, умру, ой, не выживу!
Насилу успокоился, сел, слезы утер:
— Так и не нашла, значит, цветка-то?
— Нет…
— А я нашел.
— Да ну?! Покажи!
— А закрой глаза.
Закрыла она глаза, а Егорий поднял с земли Марьюшкино зеркальце, к лицу ее поднес.
— Гляди! Вот он, мой цветок!
Ахнула Марьюшка, спрятала лицо в ладонях и заплакала. Ну, что ты будешь с ней делать?!
Словно волна горячая всю душу Егория окатила. Обнял он ее ласково.
— Что ж плачешь? Или не люб я тебе?
— Да люб, давно люб! От радости плачу. Ведь ты с утра до ночи только на краски свои любуешься, а меня и не замечаешь вовсе!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
![]()
— Нет, Марьюшка. Меня краски эти красоту понимать научили, тебя разглядеть помогли. Пойдешь ли за меня?
— Позови только, все брошу, уйду с тобой. Да боюсь, дед заупрямится. Он все богатых женихов высматривает.
— А мы к нему бабушку Акулину свахой пошлем. Она с ним быстро совладает.
На рассвете в деревню пришли. Все шептались про счастье свое будущее. Целовались, конечно, не без этого.
Петухи запели, когда Егорий в избу мышкой шмыгнул. А бабушка уж с веником поджидает.
— И где ж ты, окаянный, цельную ночь прошастал?! Я не погляжу, что здоровый, выдеру вот веником.
Обнял Егорий с улыбкой свою старенькую бабушку, как медведь ее, сухонькую, облапил, она и притихла.
— Ну, сказывай, где был-то?
— За цветком волшебным бегал.
— Нашел?
— Нашел, бабуля!
— Да где же он?
— А по соседству, у деда Афанасия покуда оставил. Пойдешь Марьюшку за меня сватать?
Охнула бабушка, на лавку села.
— Слава тебе, Господи! Собрался наконец. Я уж думала, ты блаженный какой, на девушек не глядишь, все работаешь. Ну что ж, Марьюшка невеста хорошая, тебе под стать. И красавица и рукодельница. Сейчас и пойдем свататься.
— Может, к вечеру сходим? Вдруг дед откажет — стыду не оберешься.
— Отказ не обух, шишек на лбу не ставит.
Но все ж порешили вечером идти, на всякий случай. Нарядились в праздничное. Егорий, как рубаха его холщовая, белый весь, волнуется!
Когда к Афанасию пришли, Егорий совсем оробел. Стоит в горнице перед иконой в красном углу, крестится, а у самого руки дрожат.
Марьюшка из избы сразу вон выбежала, в сеннике спряталась. Дед, конечно, мигом смекнул, что к чему, но вида не подает.
Сели на лавку чинно, разговор завели издалека.
— Растет у тебя, Афанасий, цветочек аленький, а у нас садовник славный сыскался.
— Это вы про кого, про Марьюшку, что ли? Э, нет, гости дорогие! Поищите для своего садовника другой садочек.
— Что так? Аль жених плохой?
— Да нет, соседушка, невеста у нас никудышная! Такая красавица, как в окно глянет — конь на дыбки встанет. Во двор выйдет — три дня собаки лают! У нее, видишь ли, по секрету скажу, глаза как лукошки, на голове рожки, рот до ушей, хоть завязки пришей! Но зато на обе ножки прихрамывает, горбом туды-сюды покачивает.
— Ой, уморил, дед! — хохочет бабушка. — Да ведь это ты себя обрисовал! А Марьюшка у тебя — загляденье! Да и жених наш хоть куда! Руки золотые, а самому молодцу цены нет.
— Да, богатство у вас, конечно, большое. Два веника в коробке да мышка в мешке.
— Это правда. Денег ни гроша, зато слава хороша. Сам ведь знаешь, какой у нас Егорий мастер. Были 6 руки, а богатство придет! Внучке твоей у нас хорошо будет.
— Ага. Видела баба кисель во сне, да ложки не было.
![]()
Тут уж Акулина осерчала.
— Ты чегой-то, старый хрен, как ерш топорщишься?! У самого-то в сундуке от рыбы пух да крылья от мух! Гляди, к другим пойдем!
— Вот-вот. Стали щуке грозить, хотят ее в реке топить.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Глянь-ка, Егорий, на щуку эту беззубую! Ужас охватывает, прости, Господи! Только вот я тебе что, Афанасий, скажу. Хоть и хочешь ты себе щукой казаться, а сердце у тебя завсегда мягче воска было. Все бабы в деревне про это знают.
Ну, дед тут и растаял, как лед на солнышке.
— Ох и хитра ты, бабка! Мужик клином, баба блином, а доймет! Ну, чего тут калякать, пора свадьбу стряпать.
Марьюшку кликнули. Стала потупившись, передник теребит.
— Пойдешь ли за Егория, внучка?
— Отпустишь, дедушка, — пойду.
— Ну и славно! Только свадьбу на Масленицу справим. А то знаешь, как бывает, кумишься, сватаешься, а проспишься — спохватишься. А ты, Егорий, пока невесте подарок готовь. Погляжу я, как ты для нее постараешься.
