Но все по порядку: мы входим, и на наши головы обрушивается шквал отчаяния и горя. Ну, не то чтобы большого горя, а так, средненького горюшка. И даже не горя вовсе, а скорее обиды. Хотя и не ясно, на кого. Дело в том, что нас обокрали. Валентина — в шоке.
— Обокрали?! — Мое сердце останавливается. Мягко, подобно теплому пластилину, оно отрывается от аорты и скатывается в бездну, к пяткам. По крайней мере, я чувствую именно это. В глазах прыгают яркие зеленые звездочки и зеленые бумажки. Я как бешеный зверь прыгаю на красный палас.
— Нет! Постой! Нет же! Сумки! Сумка! — кричит Валентина.
Я ничего не понимаю. После этого следует набор совершенно бессвязных фраз, и до меня наконец доходит, что пострадал Машин ранец. Он очень кстати валялся здесь же на полу. В него, между книгами, мы положили классный канадский фотоаппарат, CD-плейер «Айва», подарочный, с сингапурской выставки, электронную записную книжку и не менее электронный тестер, причем мой любимый. В Москве все эти вещи были в целости, до «Шереметьева» они доехали тоже, а вот что с ними случилось после — мрак неизвестности. Совершенно невозможно определить, кто же так постарался — наши или их друзья-коллеги кубинцы. Проверить вещи на Кубе мы как-то не додумались.
Конечно, кража средняя, почти мелочная, в общей сумме что-то около пятисот долларов. У других крадут куда поболе. Но с нами это был первый случай. Несмотря на многочисленные вояжи по миру, мы не теряли ничего и не были обворованы даже в Индии.
В общем, мы сидим расстроенные, «как в воду опущенные» — так моя бабушка любила говорить (возможно, она имела в виду утопленников, я не уточнял).
Сидим, с горя жуем обалденные пирожные, запиваем их фантастически вкусным молоком из огромной пластиковой бутыли. Молоко я купил там же, у пироженщиков. Но трапеза не поднимает наше упадочническое настроение. Я пытаюсь обрадовать всех хотя бы тем, что обворовали нас уж точно не в Кито: багаж нам выдали сразу же, прямо на выходе из самолета — просто открыли его брюхо и стали подавать оттуда чемоданы. Кстати, нигде ничего подобного я не видел. Не видел больше и в Кито. Кто знает, почему так угорело спешили грузчики, но пассажиры остались очень довольны.
Чтобы отвлечься от тоски по навсегда утраченной собственности, мы включаем телевизор. С удовольствием обнаруживаю, что каналов никак не меньше пятнадцати, даже больше, но другие плохо настроены. И все на испанском языке. Уверенно понимаю только «буэно» и «грасияс». Правда, я давно убедился, что на этой планете языковых проблем нет, достаточно знать только инглиш. На английском можно говорить и в Центральной Африке. Если вы очень чисто, идеально и классически говорите по-английски, то все различие между Танзанией и штатом Оклахома будет для вас лишь в том, что в первом случае вас понимает каждый двадцатый прохожий, а во втором — каждый пятнадцатый. На практике это все равно.
Мы спим. Какое блаженство — горизонталь! Только просидев восемнадцать часов в самолете, осознаешь, как бесконечно много теряют лошади, которые не умеют спать лежа. А тишина… Ни турбин, ни крикливых испанцев. Ти-ши-на. Страшно подумать: я лежу в комнате с открытым окном, в самом центре полуторамиллионного города, и ничего не слышу, кроме каких-то шорохов. Стоит закрыть глаза, и воображаешь себя в деревне. Или в гостях у рыбаков на озере Маныч (детское воспоминание, сорри). А в окно плещет волна аромата ночных фиалок — прямо у подоконника аккуратненькая грядочка. Прелесть, прелесть… Сплю…
— Что? Кто там? — это я сквозь сон.
Проспал, самое большее, два часа. Снилась всякая глупость, и не вспомнить уже, что именно, главное — голоса. Зовут меня, спрашивают: мол, можно вас на минуточку?
Нет, никто не зовет, все эти голоса прилетают из дворика — наше окно как раз выходит во дворик. Через минуту к голосам прибавляется иллюминация — зажглись сильные лампы. Потом грохочут стальные ворота, и, рыча, фыркая почти по-собачьи, въезжают два широких джипа с брезентовым верхом. Я стою у окошка, смотрю. Джипы невероятно грязные, заляпанные глиной, в них — американцы, глиняные ничуть не меньше своих машин, усталые, замученные, но горластые от избытка здоровья. Явно южане — говорят полукриком, по-особому, сквозь зубы. Из их слов я понимаю, что были они в провинции, попали в ливень, разнесло речку, выбирались напрямик. Чувствуют себя героями двадцатого века, гордятся вмятинами на бортах и царапинами на носах.
Чудесно. Но спать невозможно. Несмотря на утомление, американцы считают своим долгом перебудить весь отель, что им в конце концов удается с полным успехом. Джипы, между прочим, все еще бурчат двигателями, запах фиалок диктаторски подавлен дизелем. Служащие отеля уже не улыбаются — тоже устали, но просить о тишине не смеют: преклонение перед присутствующим янки, равно как и презрение к отсутствующему янки, — типичный недуг Южной Америки.
Но всему есть конец, даже бесцеремонности сверхпредставителей сверхнации. Все отправляются дрыхнуть. А через час или два — всего-то! — засыпаю и я. Чудесно…
Пробуждение оказывается тяжелым — мы промерзли и отсырели под мокрыми одеялами, как беловежские партизаны. На рассвете город накрыло облако, бесшумно пропитавшее своим телом все китийские постели. Проснулись и американцы, которые тотчас занялись любимым делом — баскетболом. Сетки во дворике не было, но баскетфанам она не нужна — был бы оранжевый мячик.
Я лежу, старательно натягиваю на нос тонюсенькое одеяльце и смотрю в окно: мяч прыгает по двору, ударяет в стены, отскакивает от ступеней, забора, труб, скамеек и никак не попадает в окна. Меня интересует только одно: когда же наконец свершится разбивание стекла? По теории вероятности это событие должно произойти с минуты на минуту, но никак не происходит. Ухающие, орущие, по-бычьему топочущие счастливые американцы грохочут своими кроссовками еще не менее получаса, а потом наконец отправляются на веранду, где их ждет практически бесплатный завтрак — яйцо и булочка с чаем. И как можно вырасти такими слонами, питаясь яйцом и булочкой с чаем? Поразительно.
От холода и сырости мы не околели, но почти простудились. Спать вторую ночь в этом подвале я не желал и потому, одевшись и приведя себя в порядок, пошел жаловаться. Впрочем, ругаться не пришлось. Мне сразу же предложили большой номер на втором этаже. Я сбегал по узкой красной лестнице вместе с мальчиком-прислугой, посмотрел вполне хороший номер, светлый и сухой, и с помощью того же мальчика в три захода перетащил вещи.
А в это время маленькая индианка в серой форме сонно, но тщательно мыла грязные джипы из тонкого шланга. И все время, пока мы не вышли в город на променад, кто-нибудь из прислуги занимался джипами. В конце концов вытащили огромный круглый пылесос и принялись драить сиденья и полы. Меня подмывало спросить, сколько стоит такая комплексная чистка автомобилей, но я почему-то не решился.
