острую критику, особенно со стороны церковнослужителей, упрекавших герцогов, графов и тем более королей в том, что те поддаются лихорадке битв и жажде подвигов, забывая о своей роли правителей, которая должна быть более возвышенной и достойной в их глазах. Конечно, военачальник должен служить примером, вести войска на поле битвы, призывать их голосом и жестом, и даже участвовать в битвах, как настоящий предводитель армии. Один панегирик сравнивает предка Ричарда, герцога Вильгельма Завоевателя — героя, победившего саксонцев в битве при Гастингсе в 1066 г., — с Цезарем, который поистине обладал талантом стратега и военачальника. Однако автор панегирика ставит Вильгельма выше Цезаря, так как последний командовал своими солдатами издалека, а Вильгельм принимал активное участие в сражениях; в битве при Гастингсе он лично останавливал обратившихся в бегство нормандцев и, чтобы положить конец ложным слухам о его гибели, снял шлем, дабы воины его узнали и воспряли духом. Когда же. во время атаки сломалось копье герцога, он не бежал с поля битвы и, как говорит его биограф, «стал еще грознее со своим обломком, нежели те, кто потрясал длинными копьями»[34]. Полагаясь на свое мужество, он якобы даже предложил Гарольду, во избежание ненужных смертей, решить посредством поединка судьбу Англии. Можно, конечно, сомневаться в искренности этого предложения[35]. Тем не менее оно свидетельствует о той черте менталитета, постепенно проникшей в круги аристократии, — о принятии воинских ценностей, которые впоследствии станут отличительной чертой рыцарства.
Эти ценности в эпоху Вильгельма Завоевателя находились лишь в стадии зарождения. Век спустя, в эпоху Ричарда Львиное Сердце, они стали нормой, чему в значительной степени способствовал и он сам. И именно в этот период, вероятно, произошли наиболее глубокие социокультурные преобразования, разделившие две эпохи. Во времена Вильгельма Завоевателя, несмотря на вышесказанное, рыцарство еще только зарождалось, а сам Вильгельм на смертном одре, перед тем как предстать перед Высшим Судией, сознался в терзающем его грехе: «с детства я рос с оружием в руках и весь замаран кровью, которую пролил»[36]. В XI веке рыцари не имели ни определенного социального статуса, ни собственной этики, ни тем более идеологии. Это была конница, военные профессионалы. Солдаты. Латинское слово milites, позже обозначавшее только рыцарей, тогда означало в равной степени всех воинов, будь то всадники (equites) или пехотинцы (pedites). В своем большинстве все эти воины находились на низшем социальном уровне, они состояли на службе у государей (princi pes), которые их нанимали, ими командовали, управляли, платили им жалование, иногда кормили и снабжали оружием. Аристократия, или, если хотите, знать, никак не пересекалась с этой массой mediocres (посредственных), которые составляли militia — это слово означало армию, скопище воинов; лишь в конце XII века это слово будет относиться только к рыцарству[37]. Можно понять, почему моралисты до 1100 года и даже после него негативно относились к некоторым государям, частично забросившим свои обязанности и смешавшимся с рядами солдатни, не только для того, чтобы вести их в бой, но и для того, чтобы жить в их среде, биться наравне с ними и как они, следуя тем же некогда второстепенными ценностям. Они стремились к подвигам и славе, к зрелищным ударам мечей и копий, воспевавшимся с конца XI века в песнях о деяниях, которые одинаково были популярны и у правителей, и у рыцарей. Благодаря эпосу эти ценности, мораль, нормы поведения получили распространение, стерев социальные различия; отныне воинская доблесть прославилась независимо от социального статуса. Однако это восхваление беспокойных устремлений «молодежи», образцом которой являлся Роланд, в начале XII века столкнулось, с непониманием у служителей церкви, которые до того были единственными хранителями культуры и распространителями идеологии. Хронисты Первого крестового похода, этой назидательной эпопеи, подчеркивали мужество государей и, как всегда, приписывали все победы, одержанные их людьми; но одновременно они выражали сомнения в целесообразности их воинского пыла, приведшей к губительной путанице в выполняемых функциях. Рауль Канский, говоря о Танкреде, Фульхерий Шартрский, упоминая Балдуина Булонского и Роберта Нормандского, открыто сожалели о том, что их герои ведут себя как храбрые рыцари, но в ущерб должности военачальника, правителя, короля[38]. В это время был еще очень велик социальный разрыв между знатью и рыцарством, чтобы безоговорочно допустить превращение короля в рыцаря.
В эпоху Ричарда некоторые из этих сомнений все еще оставались в силе, но во второй половине XI века социальный, а особенно идеологический взлет рыцарства был настолько велик, что рыцарская модель поведения прочно укоренилась в умах[39]. К концу века рыцарство уже имело свой собственный поведенческий кодекс, сложившийся благодаря слиянию изначальных ценностей профессиональных воинов и аристократических ценностей их предводителей — князей и королей. Последние теперь считали честью принадлежать к рыцарству, в которое они постепенно перекрыли доступ неблагородным, усилив тем самым его элитарный характер. Отчасти этому слиянию помогли и песни о деяниях. Еще в большей степени этому способствовали романы, особенно британские, восхвалявшие идеальное аристократическое правление короля Артура, окруженного рыцарями Круглого стола, но более всего само рыцарство, придавшее ему этическую и религиозную значимость, граничащую с мифом[40].
Ричард Львиное Сердце был свидетелем тому, как рыцарство подчинило себе все сферы жизни: в военном деле был принят новый метод ведения боя — атака шеренги, ощетинившейся копьями — и серьезно усовершенствовано защитное вооружение, обеспечивавшее абсолютное превосходство на полях сражений; в социальном плане был постепенно закрыт доступ в рыцарство лицам неблагородного происхождения, в результате чего оно превратилось в элитную структуру с аристократической окраской; в идеологической сфере произошло принятие знатью рыцарских ценностей; в сфере культуры благодаря распространению рыцарской этики возникла куртуазная литература[41].
В такой атмосфере родился и вырос Ричард, будущее Львиное Сердце. Ничего не известно ни о его образовании, ни о том влиянии, что оказали на него родители и окружение[42]. Все, что можно сказать на эту тему, относится к сфере предположений. Вряд ли, однако, это влияние отсутствовало напрочь или было незначительным. Его предки со стороны отца и матери были сильными личностями, проявившими свои качества в различных сферах жизни рыцарства, о которых говорилось выше. Мы уже упоминали о его предке по материнской линии герцоге Вильгельме Аквитанском, считавшемся первым трубадуром, и об Алиеноре, его матери, женщине веселой, живой, своенравной, но образованной, любящей литературу, покровительнице поэтов. Именно ей в 1155 г. Вас посвятил свой «Роман о Бруте», навеянный историей британских королей Гальфрида Монмутского, положившего начало легенде об Артуре,
