Я думал, отец будет ругать меня за вылет из школы. А он как-то странно посмотрел и ласково потрепал мои волосы.
Но теперь Серый прицепился к моей татуировке. Разглядел-таки, пока рану бинтовал. А чего к ней цепляться, пикантная такая татуировочка: обнаженная длинноногая девушка с крыльями сжимает в правой руке огромный меч, в левой — щит, слегка прикрывающий интересные места. На щите синие руны «SS». Понимаю, что проблема в буквах.
— А это что-о? — больно выворачивает мою здоровую руку и задирает рукав.
Ну вот, я так и знал, что ему не понравится. Нашему цугфюреру тоже не понравилось. Но по другой причине. Тому понравились буквы, но не понравилась девица. Сказал, что я опошляю идеалы национал-социализма.
— Это Валькирия, из древнегерманского эпоса. Вроде ангела. А это просто молнии.
Рассказываю про критику цугфюрера.
Серега ржет: «А мне баба нравится, особенно большие титьки. Только немного тоща».
Обсудив поистине выдающиеся достоинства германских женщин, он все-таки счел нужным продолжить свой допрос с пристрастием.
— Но ты все-таки был в гитлерюгенде! — как улику поднимает злополучную фотографию, где мы сняты с ребятами в летнем лагере.
— Ой, да что ты! У нас в гитлерюгенд всех подряд записывают, как у вас в пионеры.
Сравнил тоже мне! Пионеры и фашистский гитлерюгенд, — возмущается Серега, но больше не придирается. Кажется, ему самому хочется верить мне.
Рассказывает старшина Нестеренко:
— Склонясь голова к голове, продолжаем рассматривать фото.
Ага, вот Виктор. Тоже в военной форме и тоже десантник. Что ж удивляться, оба они ребята крепкие, почти двухметровые — таких только в десант. Интересно, где он сейчас? Ах, не воюет, так как был сильно ранен в ногу во Франции. В такт с Паулем киваем головами, что это хорошо. Не в смысле хорошо, что ранен, а в смысле хорошо, что в России не воюет.
— Да что же мы все обо мне да обо мне, — спохватывается Павел. — А как ваша семья? Где Сема, дядя Леша, тетя Тося?
— Папа на фронте, мама фельдшер в селе, сестренка Гуля окончила медучилище.
— Гуля медсестра? Помню, она еще в детстве постоянно кукол лечила.
— Да, да, особенно самую красивую — фарфоровую. Ту, что твоя мама подарила.
— Твоя сестренка и сама была красивая, как куколка.
— Видел бы ты ее сейчас! Невеста!
— А Сема? В армии или нет? — с неподдельным интересом ждет новостей о друге детства.
— Убили Семку-то… Под Москвой. Еще зимой похоронка пришла… — медленно проговорил я.
— О, nein, нет! — Пауль в ужасе обхватил голову руками. Несколько минут он молчал, горестно покачиваясь из стороны в сторону, затем глухо произнес: — И мой дядя Артур, мамин младший брат, тоже погиб под Москвой… Мама до сих пор не может успокоиться. Отец пишет, что плачет каждый день. Вынет его фотографию из комода и плачет…
— И наша мамка тоже плачет.
Рассказывает рядовой Гроне:
— Я был в шоке. Сема погиб! Под Москвой, как и мой любимый дядя Артур! Возможно, они даже стреляли друг в друга! Ведь и Серега чуть было не убил меня! Как же все перемешалось в наших жизнях, будто злодейка-судьба нарочно потешается над нами, тасуя наши биографии как карточную колоду. И не понять сразу, сблизили наши души эти две смерти или же, наоборот, еще больше разъединили.
Тем временем вернулись остальные русские солдаты. Раздраженные, злые, вымазанные в грязи. Пленных с ними не было, но что это может значить? Из разговоров ничего не понять.
— Где мои камерады? Ваши их догнали, убили? — улучив момент, спросил я у Сереги.
— Конечно! — злорадно-насмешливо говорит сержант, но, увидев мое горестно вытянувшееся лицо, снисходительно бросает: — Да успокойся ты, убежали твои дружки. Вовремя ты их предупредил.
Он сам конвоирует меня, и мы идем как бы отдельно от остальной роты. Пока Нестеренко ничем не выдает давнее знакомство со мной, и я тоже это не афиширую.
Ротный приказывает отвести меня в медсанбат, зашить рану. Что ж, очень гуманно.
Заходим на медпункт. Фи, какое убожество! Никакого сравнения с нашими полевыми госпиталями. А это что висит? Они до сих пор стирают бинты и щипают корпию?!
Один угол отгорожен застиранной простыней, оттуда выходит заспанная санитарка в белом халате. Злобно взглянув на меня, начинает сварливо ругаться с Сергеем, затем кричит куда-то в глубь коридора: «Иосиф Моисеевич!» После изрядной паузы из полумрака выплывает чернявый доктор явно еврейской наружности. Verflucht (проклятие)! Чувствую, неприятности продолжаются. Похоже, не зря нам рассказывали жуткие истории о зверствах евреев и комиссаров.
Рассказывает старшина Нестеренко:
— Военный хирург Иосиф Моисеевич Фридман ворчливо приказал медсестре размотать бинт. Молоденькая медсестра неприязненно косится на фашиста, но ее руки споро и ловко делают свою работу.
— Повезло тебе, парень, рана неглубокая, ничего серьезного не задето.
— Доктор, так я его просто пугануть хотел, чтоб перестал сопротивляться.
— Раздеться до пояса и лечь на стол, — по-немецки скомандовал врач.
Поеживаясь то ли от холода, то ли от страха, пленный вытянулся на столе. Медсестра закрепила ему руки ремнями.
— Обезболивающего нет, — буркнул хирург, натягивая на руки перчатки. — Да ничего, так потерпишь.
Немец прикусил губу и напрягся в предчувствии боли.
Хирургическая игла сноровисто мелькала в опытных руках Иосифа Моисеича. Пауль выгибался и что-то шипел сквозь стиснутые зубы.
Как после выяснилось, он был уверен, что доктор-еврей нарочно хотел помучить его.
Но в медсанбате в самом деле не было морфия! Накануне банда Абдуллы напала на обоз, шедший к нам в Шатой, и именно в этом налете участвовали его камерады-парашютисты. Так кто же виноват в мучениях несчастного немецкого пленного?!
Рассказывает рядовой Гроне:
— Но как говорят русские, это были только цветочки. Ягодки были впереди, на допросе в штабе.
Рассказывает старшина Нестеренко:
— Неожиданно дверь в операционную резко распахнулась. На пороге, слегка покачиваясь, стоял старший лейтенант Джапаридзе. От него изрядно несло перегаром, но глаза были трезвые и злые.
— Нестеренко! — хрипло сказал старлей. — Говорят, ты утром бандита взял. Где он?
— Не бандита, а парашютиста, — как можно спокойнее ответил я.
— А какая, на хрен, разница?! Где он? Мне его допросить надо, я с ним потолковать хочу! — волосатый кулак Гии с размаху врезался в косяк.
