Читаем без скачивания Солнечное дерево - Сергей Афоньшин

Когда дошла очередь, зайцы тоже вышли плясать. Чтобы показать свою удаль, плясуны вдруг кувыркнулись через головы. Тут волк да лиса не утерпели и цапнули насмешников зубами, но зайцы ловко увернулись, оставив в зубах у хищников по клочку пушистой белой шубки.

Перепуганные косые стреканули по льду озера и прижались к белому тулупу Деда-Мороза. Старик приказал им лежать смирно, не шевелить ушами, не моргать глазами, а главное — не робеть. Рыскают волк с лисой вокруг дедовой шубы, зайцев чуют, а разглядеть не могут. Рассерженный Дед-Мороз ударил их по хвостам своей длинной клюкой и сказал:

— Пошли прочь отсюда, глупые!

Когда звери поняли, что Мороз сердится, все разбрелись по домам, и кругом все стихло. А белые зверьки с черными ушками смирно лежали, прижавшись к шубе Деда-Мороза, а сверху уже сыпался первый снег — пороша, покрывая застывшее озеро, все холмы и овражки. И месяц и звезды попрятались за снеговые тучи. Старик стряхнул снег со своей шубы и хлопнул белыми рукавицами на гагачьем пуху.

Зайцы мигом стреканули под гору и проехались по льду на своих белых пимах, как на коньках. Потом стали бегать наперегонки туда и сюда по озеру и холмам и столько наследили, словно тут резвились не два, а двадцать два зайца. И трудно было прочитать это заячье письмо.

Дед-Мороз закинул за спину свой большой-большой мешок и, стуча клюкой, поспешил дальше, чтобы одеть по-зимнему всех животных на своем пути. А зайцы, чуя рассвет, улеглись на снеговом холмике и ничего не боялись, потому что они были теперь шустрые, смелые и, как снег, белые.

Сказка про Буслая

Одно поселение русское на крутояре Ветлуги среди дубняков основалось и поэтому называлось Дубоярами. По склонам оврагов дикие яблони и орешники стеной росли, солнечные места — вырубки да гари — малинник захватил. И было здесь под осень желудей, орехов, яблок и ягод полным-полно. С половины лета начинали сюда медведи из-за реки переплывать — к зиме отъедаться, жир накапливать.

Жил да был в Дубоярах следопыт и охотник лихой Буслай-вдовец, и все хозяйство его немудреное вела дочка — Аниска-подросточек. Вот как-то утром ранешенько спустилась девчоночка оврагом под гору за водой на ключ-жилку прохладную. А старый медведь, наевшись орехов да яблок досыта, прибрел на ту жилку воды полакать. Тихохонько подошла сзади к медведю босая девочка, и обидно ей стало, что зверь воду взмутил и с грязью смешал. И стукнула она коромыслом из всей мочи медведя лохматого. Лихая, бедовая была дочка охотницкая, вот и не сробела. Рявкнул со страху медведь, обернулся, одним ударом убил бы он девчушку, да увернулась она, только щеки поцарапал негодный зверь.

Упала Аниска от испуга без памяти, а сиволапый оттащил ее в сторону и завалил травой сухой, разным хламом и хворостом. Завалил, забросал и, ругаясь себе под нос, убежал за Ветлугу-реку. А девчушка, очнувшись, из-под хлама выбралась, зачерпнула воды ведра полные и пошла тихо на гору в родное село. Ведра с водой на коромысле несет, а направо-налево из-под поцарапанных щечек кап да кап. Пока добиралась в Дубояры, весь угор-косогор кровяными капельками усеяла. Но домой добрела и ведра полные на крыльцо поставила.

Как увидел охотник Буслай, что искалечил злодей-медведь его Аниску, при людях сказал, что недолго осталось жить медведищу.

Осень проходит, Буслай то в избе сидит, то в лесу пропадает, а на улицу не идет — молчит. Соседи между собой удивляются: «Что-то долго охотник за дочку расплачиваться собирается!»

Вот и холода пришли, Буслай дома лапти плетет, бахилы шьет, стальную рогатину оттачивает. Дочка Аниска поправилась, только шрамы на щеках горят, румянятся.

В начале ноября-студеня, когда по Ветлуге ледяная шуга пошла и выпал на землю мягкий снежок, охотник Буслай реку на легком челноке переплыл и пошел медведище разыскивать. Долго ходил он по звериным тропам да и напал наконец на знакомый медвежий след. Наклонился, следы разглядывает, смерил пятку в ширину, всю лапу в длину — выходило, тот самый зверь, что покалечил дочку его.

По следам пошел Буслай и в лесной крепи-глуши обошел кругом, обложил медведище. Но тревожить его не стал — знал по опыту, что неплотно лежит, некрепко спит медведь в начале зимы. Чуть потревожат его — убежит по мелкому снегу не знаю куда, и останется охотнику на звериные следы глядеть да с досады в затылке чесать. Попятился охотник, по своим следам вышел на тропу и в Дубояры вернулся.

Живет Буслай дома месяц, другой, изредка ходит к вершам за рыбой да западни на куниц оглядывать. Так дождался он поворота зимы на лето и, когда снегу глубоко насыпало, а день на воробьиный шаг прибавился, взял топор, огниво да рогатину и поехал на лыжах за Ветлугу-реку.

Пришел к берлоге до полдня, срубил сосенку и сунул ее в берложье чело. Проснулся медведище, зарычал, заревел и деревце к себе затащил. Срубил Буслай елочку и опять сунул в берлогу. Еще пуще разозлился лохматый хозяин, со зла деревце изломал, искрошил, под себя подмял, а охотник третье деревце в берлогу проталкивает. И выскочил из логова зверь-медведь невиданный, величиной с быка. Бросился он под ноги охотнику, чтобы повалить и загрызть, да Буслай не промах был, знал медвежьи ухватки-повадки, встретил зверя рогатиной и на дыбы поднял.

Заревел тут медведь, обслюнявился, а рогатина острая впилась в мохнатую грудь. Принялся зверь по рогатине лапами бить, колотить, и переломилась она надвое: половина в медвежьей груди, а рукоять дубовая в руках охотника. Накинулся медведь на Буслая и подмял под себя, но ухватился охотник за обломок рогатины, что из медвежьей груди торчал, и начал качать его во все стороны. Отпрянул зверь, а охотник вскочил да на него верхом! Косолапый в страхе по болотам, по гарям побежал, а Буслай на нем верхом сидел, левой рукой за загривину держался, а правой зверя по затылку обломком рогатины бил. Так и заколотил насмерть медведище лихой охотник Буслай, но и сам потерял силу, замаялся.

Посидел Буслай на медвежьей спине, подышал глубоко. Ждал, сила не вернется ли, да не дождался. Северный ветер подул, колючим снегом швыряя, по потной спине лютый озноб пробежал. В глазах огненные круги да искры разноцветные плавали, и мучила охотника нестерпимая жажда.

«Как бы из Ветлуги-матушки воды испить!» — еле слышно молвил Буслай. Встал и поплелся к дому, на заход солнышка, тихо, как больной старик. Он шел, изредка снежку прихватывая, но жажда не пропадала, а слабость с каждым шагом увеличивалась.

Поздним вечером, когда солнце за лес спряталось, добрел он до Ветлуги родной. Выбрал место, где был потоньше ледок, пробил дырку дубовым колом и воды речной досыта напился. Потом на берег заснеженный выбрался и присел отдохнуть.

«Как бы огонек-костерок развести… Только нет у меня ни огнива, ни топорика — все в снегу затоптал супостат-медведь!» — так тихо молвил охотник Буслай да тут и забылся, заснул намертво. Здесь и нашли его люди застывшего, с рукояткой дубовой от рогатины, с ледяными сосульками в бороде и усах, с глазами закрытыми.

С той самой поры это место — урочище, где охотник погиб, стало называться Буслаевым яром. Потом одной весной Ветлуга задурила и новым руслом пошла, и осталось тут озеро-старица с тем же именем. Спустя много лет сюда люди жить пришли, облюбовали место и дома построили. И выросла на берегу той старицы деревня Буслаево. Здесь бы и сказке конец, но диво-дивное: по горе крутой, где девчонка Аниска домой с ведрами шла, на другой же год заплодоносили дикие яблони румяно-багряными яблоками. И весь берег Ветлуги загорелся урожаем яблок невиданных, румяных, сладких как мед, мягких и рассыпчатых. И прозвали люди эти яблоки «Анискиными щечками», сладким яблоком анисовым.

Сказка о первом пчеловоде

В самые давние времена жил в заволжских лесах охотник с семьей. А семья у него была немаленькая, только успевай еды припасать. Хозяин в лесу мясо добывал, жена его в поле работала, зерно собирала и на ручных жерновах молола, а дед с бабкой за домом и внучатами следили. Изредка дед с бабкой приносили из леса и угощали всех то сладкими ягодами, то корнями душистыми. Но и после этого и взрослым и детям словно не хватало чего-то.

Как-то утром охотницкая жена сказала мужу:

— Приснился мне чудный сон, будто заколол ты в лесу лохматого бурого зверя, из тех, что ягоды обсасывают. Вдвоем мы его домой принесли и свежевать начали. А зверь обернулся вдруг бочонком дубовым, в каком мы зерно храним, а в нем полным-полно киселя тягучего, как сосновая смола, душистого, словно цветы лесные, и такого сладкого — ну слаще самой сладкой ягоды! Только успела я его попробовать, как тут же проснулась. И к чему бы мог быть такой странный сон?