души. Когда Залмоксис обрел свободу и вернулся к соотечественникам (как упоминалось выше, историк признавал храбрость и честность гетов, но это не мешало ему считать их недалекими в силу нищеты и варварского образа жизни), он разыграл сложный спектакль, включавший удаление от мира под видом смерти и трехлетнее проживание в специально обустроенном подземном покое. Увидев «воскресшего» Залмоксиса, геты уверовали в его божественность и учение, согласно которому сами могли обрести вечную жизнь.
Вот что совершил Салмоксис, по словам фракийцев. Что до меня, то я и не отвергаю рассказа о нем и о подземелье, но и не слишком-то в это верю. Все же я полагаю, что этот Салмоксис жил за много лет до Пифагора. Впрочем, был ли вообще Салмоксис человеком или каким-либо местным божеством гетов, не будем больше говорить о нем[3].
Геродот «История»
Прав ли Геродот, утверждая, что у фракийцев всего-навсего три — или даже четыре — бога? Он все очень упростил, что показано, например, в работах болгарских фракологов Александра Фола и Ивана Маразова[4]. Пантеон фракийцев был частично восстановлен с опорой как на древнегреческие и древнеримские тексты, так и на материальные свидетельства неписьменного характера — многочисленные предметы, в том числе вотивные[5], найденные в гробницах и кладах на территории бывшей Фракии и имеющие глубокий религиозный и мифологический подтекст, который ученым удалось частично расшифровать. Кроме того, важным подспорьем оказались достижения в области реконструкции праиндоевропейской религии и методы сравнительной мифологии. Отметим, тем не менее, что подобные реконструкции часто подвергаются критике, и в силу объективных причин мы можем воспринимать их лишь как гипотезы, которые современный объем достаточно противоречивых знаний о фракийцах не позволяет подтвердить целиком и полностью.
Хотя чужеземные имена богов и богинь зачастую подходят тем сущностям, которым поклонялись фракийцы, — и они, конечно, испытали на себе воздействие культов, бытующих в соседних регионах, — принципиальная основа фракийской мифологии сильно отличается от древнегреческой, зато демонстрирует некоторое сходство со скифской и иранской.
По мнению некоторых авторов, символическим обозначением мира, космоса фракийцев была хищная птица с зайцем в когтях и рыбой в клюве. Три живых существа являли собой три части мироздания: птица — небесный мир, заяц — земной, а рыба — подземный.
Изображение на фракийском кубке: хищная птица с зайцем в когтях и рыбой в клюве. IV в. до н. э.
Отрисовка Веры Пошивай
Главным божеством фракийского пантеона, прародительницей всего сущего, была богиня-мать Бендида, чей культ, предположительно, попал во Фракию из Малой Азии, и потому ее можно сравнить с фригийской Кибелой. Образ Великой матери отождествлялся с горой, объявшей классические четыре стихии: в ее недрах таилась пещера, где били подземные ключи (вода), каменное тело (земля) вздымалось к облакам (воздух), а с небес в вершину ударяла молния (огонь). Согласно некоторым интерпретациям, от этой молнии богиня родила первого бога, олицетворение мужского начала, о котором подробнее расскажем дальше.
Как и Кибела, Бендида пребывала на границе между мирами — человеческой цивилизацией и дикой природой, живыми и мертвыми, порядком и хаосом, — выступая посредницей. У нее было два аспекта, отражающих понимание основных ролей, доступных женщине в архаичном обществе: дева и матрона.
Бендида, восседающая на льве[6]. Изображение на фракийском кувшине. IV в. до н. э.
Отрисовка Веры Пошивай
Бендида-дева также отличалась двойственным характером: она выступала в роли охотницы, напоминающей греческую Афродиту, и в роли хранительницы домашнего очага — не в современном, семейном значении, а в самом прямом смысле, связанном с землей, на которой стояли этот очаг и дом. Если богиня-охотница представала повелительницей дикой природы, изначально враждебной по отношению к человеку и постоянно грозящей ему смертью, то богиня — хранительница очага наделяла силой того, кто сумеет ее покорить. Именно поэтому с образом Бендиды-девы связан мотив священного брака между царем и царицей, богом и богиней, которые во фракийском мифическом сознании сливаются друг с другом, и именно женщина — то есть богиня — наделяет мужчину-царя подлинной властью над землей и всеми ее богатствами.
В образе охотницы Бендиду изображали с короткими волосами и без явно выраженной груди, похожей скорее на юношу, чем на девушку. Она была одета в простой короткий хитон и вооружена луком и стрелами, копьем или двумя копьями. В образе хранительницы очага богиня могла превращаться в хтоническое существо — змею.
Бендида-матрона была покровительницей брака и материнства, более привычной и понятной богиней-матерью (ведь «дева», в строгом смысле слова, не мать — скорее, ее противоположность). В этой ипостаси ее могли описывать как великаншу. В отличие от девы, у матроны на изображениях женская прическа из длинных волос, а также явно выраженная, большая грудь, свидетельствующая о том, что она не только родила, но и выкормила своих детей.
По мнению Ивана Маразова, Бендида произвела на свет верховное мужское божество — Зиса (в этом имени смутно угадывается греческий эквивалент «Зевс»), который был фракийской версией индоевропейского Небесного Отца и имел несколько ипостасей, в том числе, солярную, хтоническую и героическую. Бог солнца, владыка подземного мира и защитник всего живого от сил зла — в интерпретации болгарского фраколога это не три отдельных бога, а один.
Гипотеза о многоликости верховного бога не лишена оснований, и более того, можно предположить, что солярный (отождествляемый с Аполлоном) аспект Зиса был более древним, чем хтонический (отождествляемый с Дионисом). Соперничество старого и нового культов отразилось в древнегреческом мифе о Ликурге и Дионисе и закончилось победой последнего, однако в дальнейшем Орфей — еще один важный персонаж во фракийском пантеоне — примирил две ипостаси верховного божества, и далее им поклонялись как единому целому.
Равно и во Фракии, мы слышали, одним и тем же считается солнце и Либер[7], которого там прославляют пышным богослужением, называя Сабазием, как пишет Александр, и на Зилмисском холме находится посвященный этому богу храм круглой формы, крыша которого имеет отверстие посередине. Округлость храма показывает вид этой звезды, и высокая крыша пропускает свет, чтобы явствовало, что солнце все освещает, испуская свет с высокого верха, и потому, что все целиком становится зримым, когда оно восходит[8].
Макробий «Сатурналии»
Фракийский всадник, вотивная табличка. II в. н. э.
Eco-Museum Research Institute Tulcea
Героический аспект Небесного отца назывался Кандаон и был близок к греческому Аресу. Это бог-воин, отождествляемый с волком («волком-воином» его называет древнегреческий поэт Ликофрон в своей поэме «Александра»). К этой ипостаси
