— Для него коллектив — тьфу! — сказал, отворачиваясь, Круглик.
— Отсталый элемент, — тоже отвернулся Зверев.
— Шкурник. Уйди отсюда, — глядя на пол, подытожил Валуйский.
В это время паровоз дернул. Ступенька вагона вылетела у Прохора из-под ног. Сколько ни бежал он за поездом, никто не выглянул из окна…
Но ведь то ребята. Они после службы ехали в Братск и, значит, имели право так осуждать Прохора. А Олефиренко? Что ему надо? По какому праву? Сам, небось… Ну и что с того, что Валуйский написал ему письмо?
— Знал бы, что ты такой бессознательной медузой окажешься, не стал бы и руки о тебя марать.
— Ну, знаешь, Виктор, то, что я снова попал к тебе в подчинение, не дает тебе права оскорблять меня. Чего ты выставляешься передо мной? Нужен тебе — бери, не нужен — давай пакет, снова пойду в отдел кадров.
Виктор помолчал, нарисовал пальцем на стекле замысловатый вензель и повернулся к Прохору, сухой, далекий, холодным.
— Если бы «Руслану» не нужен был до зарезу опытный старший водолаз, выгнал бы я тебя после этих слов к чертовой матери… Ну, а теперь слушай, что говорить буду. Трогательная встреча старых друзей не состоялась. Они не душили друг друга в крепких мужских объятиях, не хлопали друг друга по спине и не восклицали: «А помнишь…» Они забыли друг друга. Навсегда. Понял?.. Они не служили вместе. Один будет именоваться товарищем Демичем, второй — капитаном Олефиренко… В общем — без фамильярностей. Понял? Есть на «Руслане» опытный водолаз, старший спусковой станции номер один Арсен Васильевич Качур. Советую к нему обращаться за помощью, справками и консультациями… Ставлю в известность: экипаж борется за звание коллектива коммунистического труда, и персонам, жаждущим сладкой жизни, придется нелегко. Об этом вам, товарищ Демич, следует подумать. Да и вообще имейте в виду, что «Руслан» не райские кущи. Как и всякое водолазное судно, он мало оборудован для уюта и тихой радости. Завтра с утра, — не переводя духа и не давая Прохору вставить слово, продолжал капитан, — примете у Качура спусковую станцию номер два. Я с ним уже говорил о вас. А сейчас: оревуар, как говорят французы.
И Олефиренко по-военному приложил руку к широченной фуражке с крохотным нахимовским козырьком.
УТРО НА «РУСЛАНЕ»
В кубрике что-то случилось: загудело, зазвенело, будто где-то далеко и часто забили в колокол. Прохор схватился с койки и поставил ноги на палубу прежде, чем открыл глаза. Высокий, худой, голый по пояс мужчина изо всех сил тузил надувную боксерскую грушу. Под градом частых и сильных ударов груша звенела, подпрыгивала, дрожала и билась о гудящий подволок. Койки были уже заправлены. Сквозь иллюминатор и входной люк вливались широкие золотистые потоки утреннего солнца.
«Проспал подъем», — подхватился Прохор, но тут же вспомнил, что он уже не на военном корабле, а на гражданском «Руслане». Сверху, через входной люк, послышались отрывистые команды, шуршание и топот ног по палубе, точь-в-точь как во время утренней зарядки. Наскоро натянув матросские брюки и схватив с тумбочки полотенце, Прохор бросился к трапу. Долговязый боксер не обратил на Прохора никакого внимания и, чуть не задев его перчаткой во время очередного «хука», продолжал сосредоточенно и равнодушно молотить резинового противника…
В умывальнике Прохор встретил соседа по койке:
— Почему не разбудили меня на зарядку?
— Так это же дело добровольное, — отфыркиваясь, ответил тот. — Мы обязательство давали, а ты — новый. Кто тебя знает, может, и не захочешь…
— Что я — не такой, как все?
— Может, и не такой, — спокойно сказал моряк, изо всей силы растирая шершавым полотенцем коричневую мускулистую грудь. — Товарищи твои на южный берег Ангары поехали, а ты на северный берег Черного моря. Куда уж как видна закалка…
Прохор чуть не захлебнулся мыльной пеной от этих неожиданных слов. Но, когда протер глаза, в умывальнике уже никого не было. «Так, значит, вся команда уже знает, — подумал Прохор. — Неужели Виктор постарался?»
Моряки едва кончили умывание, а в тарелках уже дымился завтрак. Сразу после завтрака в кубрике появился капитан.
— Мотористам провернуть и опробовать механизмы. Водолазам — проверить технику и снаряжение. Качуру сдать вторую спусковую станцию новому старшему водолазу Демичу. Остальным — готовиться к выходу и спускам под воду. — Капитан посмотрел на наручные часы, сверил с большими морскими, укрепленными на переборке. — Сейчас девять ноль-ноль. В десять тридцать снимаемся с якоря. День сегодня короткий, проведем субботник по сбору металлолома. Все ясно? Вопросы будут?.. Как пишут в газетах: ввиду полной ясности вопроса прения открыты не были.
В этом — весь Виктор. Узнавался его флотский почерк: говорил коротко, ясно, не допуская никаких возражений и разнотолков, сказал — и чтоб было сделано! Рабочий день был заранее продуман и взвешен, каждый знал, что надо делать сейчас, чем будет заниматься в течение дня. На судне во всем был флотский порядок: в кубриках — аккуратно заправленные койки, на тумбочках и на столах — свежие салфетки. На палубе — все чисто, подкрашено, вымыто, надраено. Белье — хорошо просушено, скафандры — аккуратно развешаны, инструмент — почищен, смазан, уложен в специальные ящики. Ничего не надо было искать, каждая вещь находилась на своем месте. Экипажу, видно, нравились и заведенные на судне порядки, и полушутливая, и в то же время категоричная, форма обращения капитана, и четкий распорядок рабочего дня.
Весело перебрасываясь шутками, без суеты и излишнего шума, моряки приступили к работе. Качуром оказался тот самый долговязый боксер, который звоном резиновой груши разбудил Прохора утром. И вовсе он не худой, как вначале показалось Прохору, а просто длинный, гибкий, тонкий в кости. На красном и плоском лице будто приклеены смешные войлочные усики. Качур незаметно следил за Прохором, когда тот рассматривал документы или разговаривал с водолазами. Но достаточно было кому-нибудь взглянуть Качуру в лицо, как его проворные глазки начинали беспокойно метаться и прятались куда-то в темную глубину.
Качур заведовал первой спусковой станцией, и вторую ему поручили временно, пока не будет назначен на нее новый старший водолаз.
— Наконец-то! — облегченно вздохнул водолаз Бандурка, когда Прохор вернулся после доклада капитану о приемке станции.
— Вы что, не любите Качура?
— Он не девушка, любить его нет надобности, — грубо отозвался за Бандурку второй водолаз, тот самый, с которым Прохор столкнулся утром в умывальнике. — А специалист он большой, дай бог всем старшим так досконально знать дело.
