Читаем без скачивания Андерсенам - Ура! - Сигбьерн Хельмебак

На сей раз гримасу сделала фру Хермансен. Она терпеть не могла излишней ретивости и ханжеского жеманства фру Сальвесен. Кудахтанье стало слышнее. Хермансен махнул рукой Эрику, показывая знаками, чтобы прогнал курицу, но тот торопливо запихивал учебники в портфель.

— Фотографию? — переспросил Хермансен, на мгновение забыв о курице. — Что ж, если нужно... Впрочем, у вас есть моя фотография — вы снимали меня, когда мы открывали строительство нашего поселка. Я там даже рядом с министром, хе-хе... — Он скромно улыбнулся. — Ах, детей? — Улыбка тут же исчезла с его лица. — Ну, разумеется, вам нужна фотография детей, — пробормотал он, избегая взгляда жены. Быстро прикрыв трубку рукой, зарычал на Эрика: — Убери ее, чтоб ей пусто было!

— Делай, что отец говорит, — сказала фру Хермансен, бросив украдкой обеспокоенный взгляд на мужа.

На улице слышалось громкое кудахтанье. Оно не было похоже на обычную хвастливую шумиху после удачно снесенного яйца, скорее это был крик беглеца, которого преследовали по пятам. Эрик глянул в окно и вдруг повеселел:

— О'кэй, мать, я ее поймаю!

Фру Хермансен видела в окно, как он несется по газонам, а его догоняет Туне Андерсен. Туне и Эрик гонялись за курицей до изнеможения, но та оказалась на редкость изворотливой. Несколько раз они прижимали ее к забору или к стене, но как только Эрик собирался ее схватить, она выскакивала из-под рук, вопя от предсмертного ужаса. В конце концов удалось загнать курицу на участок Андерсенов. Она застряла в щели между досками ограды, и Эрик бросился на нее, как вратарь на мяч, но опять ничего не добился и сидел с дурацкой физиономией, зажав в кулаке перья из куриного хвоста. С громким кудахтаньем курица взлетела на ветку высокого ясеня, росшего в саду. Эрик и Туне полезли за ней. Стало тихо. Немного погодя курица спланировала вниз и, отряхнувшись, с достоинством двинулась обратно к дому Хермансена, чтобы проверить, цело ли яйцо. Вверху, на дереве, было по-прежнему тихо.

Хермансен между тем закончил свою пресс-конференцию. Он был недоволен собой. Не звучала ли в голосе редактора скрытая ирония, когда речь шла о фотографии? Да и в глазах жены, кажется, виднелась насмешка.

Кроме того, он устал. Он прирабатывал дома, вчера просидел до полуночи. Нервными, торопливыми движениями запихнул он в папку приходо-расходные книги.

— Это уже в третий раз! Он превращает в курятник весь поселок!

— А ты пожалуйся, — мягко сказала жена, — попроси, чтобы починил забор.

— «Пожалуйся»? Да я поставлю вопрос на первом же заседании правления! Их гнать отсюда надо!

— Кур?

— Андерсенов! Убрать это воронье гнездо, из-за которого поселок похож на трущобы! Весь этот хлам, кур, детей — всех вон!

— Но ведь ты так любишь детей.

Они какое-то мгновение смотрели друг на друга, потом он повернулся и ушел. Она пожалела о своих словах, потому что немного опасалась за его сердце.

— Если еще будут звонить из газет, дай им номер моего рабочего телефона! — крикнул Хермансен из прихожей. — И присмотри за тем, чтобы ребята не пролезли на детскую площадку до открытия!

Он забыл взять пакет с бутербродами, и жена побежала вдогонку. Но он был уже возле машины, а когда на балконе в доме напротив она увидела фру Сальвесен, то догонять мужа совсем расхотелось.

Наступал самый торжественный момент в ежедневной жизни поселка — момент, когда глава семьи, мужчина, оставляет свое жилище, свою жену и детей и отправляется на службу. Стук дверцы автомобиля, шум запускаемого мотора и незаметный прощальный жест в сторону кухонного окна, где остается жена, полная решимости защищать дом и очаг до конца.

Это, конечно, красочное зрелище — пробудившаяся и закипевшая жизнь. В какое-то мгновенье поселок вдруг превращается в огромный шумящий автопарк. Газ из выхлопных труб туманной дымкой стелется над асфальтом и зелеными газонами. Машина за машиной выбирается на дорогу и, набирая скорость, исчезает вдали. Потом все стихает. Дети опять могут бегать по дороге, чувствуя себя в относительной безопасности, а хозяйки — вывешивать на балконах постельное белье.

Хермансен опаздывал. Он был одним из немногих, кто накрывал чехлом свою машину. Его элегантный «рамблер» был в чехле из черного шелковистого нейлона. Хермансен на минуту остановился, рассматривая изящные очертания машины, угадывавшиеся под тонкой облегающей тканью. Потом осторожно отвязал тесемки под передним бампером, и чехол стал медленно сползать вниз. Хермансен нежно провел под ним рукой и ощутил дрожь в пальцах, когда коснулся гладкой полированной поверхности крыла. Потихоньку повел рукой дальше, по капоту, и тут же почувствовал приятно твердую выпуклость левой фары На секунду замер, потом быстрым движением дернул чехол. Весь передок теперь оголился. Хермансен не был уверен в том, что сам потянул чехол дальше, но черный нейлон медленно пополз вниз и улегся на земле. Вот она, его машина. Стоит. Сверкает лаком. Средоточие совершенных линий и потенциальной силы. Фру Сальвесен взяла чашку кофе, вышла на балкон и, сев в укромном уголке за ящиком с цветами, наблюдала за Хермансеном. Незаметно улыбнувшись, она окунула кусочек сахара в кофе и пососала. У нее были медно-красные волосы и почти совсем белая кожа. Хермансен сложил чехол. Медленно, чуть колеблясь, пошарил в кармане, ища ключ, но, когда вставлял его в замок и открывал дверцу, движения были уже спокойными и властными.

Прежде чем сесть в машину, он взял щеточку и смахнул пыль с подметок. Тяжело ворочаясь, устроился на сиденье. Машина мягко и пружинисто качнулась, потом двинулась вперед.

Хермансен успел проехать всего метров двести, когда перед ним появилась курица Андерсена. Она семенила прямо по асфальту. Увидев перед собой сверкающее чудовище, вытянула шею и склонила голову набок. Потом вдруг круто повернулась и бросилась бежать. Воспоминания и мрачные предчувствия метались в курином мозгу, сливаясь в абстрактные мазки. Она не впервые убегала от неизбежного, но на этот раз ей не хотелось, чтобы ее догнали; ее ожидало не бурное и страстное хлопанье крыльев и стук петушиных шпор, а светло-желтое чудище, скрывавшее под капотом восемьдесят лошадиных сил, и целеустремленный Хермансен, вцепившийся в руль. В смертельном страхе она закудахтала.

Хермансен вышел из машины и поднял мертвую курицу за ногу. Перья еще подрагивали, маленькие красные капли стекали с клюва и падали на темный асфальт.

Он заметил почтовый ящик Андерсенов — покрашенный красной краской ящик из-под маргарина. С глухим стуком курица шлепнулась на дно. Когда Хермансен садился в машину, в почтовом ящике еще что-то дергалось, но потом все стало тихо.

Он встретил своего соседа и коллегу, мужа фру Сальвесен. Несмотря на свой сильный характер, ей не удалось убедить его в том, что им необходимо купить автомобиль. Он был с юга и со свойственным южанам упрямством, исключающим всякую фантазию, прекращал разговоры о покупке машины одной и той же фразой: «Я люблю ездить на велосипеде».

Он весело зазвонил, когда Хермансен обгонял его, и тот ответил коротким гудком. Двадцать минут спустя Хермансен снова услышал раздражающий велосипедный звонок. Это было уже на дороге, ведущей в Осло и забитой сейчас бесконечной очередью автомашин. Хермансен увидел только спину Сальвесена, удалявшегося между блестящими крышами машин. Сам он проезжал лишь по нескольку метров и опять останавливался, потом двигался на несколько шагов вперед и снова ждал. Он страшно нервничал. Из-за происшествия с курицей приходилось опаздывать. Секундное чувство удовлетворения уступило место тяжелой, серой усталости. Ну вот, теперь и машину поставить негде!

Пять минут десятого он вошел в банк. Посетителей еще не было, но коллеги уже сидели на местах. Это были его соседи, он видел их каждый день дома, в поселке. Их, и никого другого.

Сев наконец на место, Хермансен долго отдувался, глядя на зарешеченное окошко кассы. Машину пришлось поставить у самого Брискебю, а потом бежать к банку через весь Дворцовый парк. Отдышавшись, он отпер ящики и достал свой личный гроссбух. Здесь были все контракты на рассрочку, оплаченные и неоплаченные счета, сроки всех платежей. Просматривать все это ему почти не требовалось: все в голове — расходы, доходы, кроны и эре. Борьба между дебетом и кредитом была в его жизни элементом героики, и в этой борьбе он не упускал из виду ни одной детали сражения. Перед ним ровными пачками лежали деньги. Хермансену не хотелось обладать ими, он никогда не забавлялся мыслью о том, что стал бы с ними тогда делать.

Хермансена занимало другое. Он достал карточку футбольной лотереи на эту неделю и аккуратно вывел на ней свою фамилию и адрес. Перед внутренним взором возникла картина — светло-серый автоприцеп с небольшими окнами и плавным ходом. Хермансен почти чувствовал мягкость его рессор, глядя в боковое зеркало. А через лобовое стекло виделся неясный ландшафт, мерцающее море и, кажется, пальмы. Рядом сидела не жена, а кто-то другой, хотя он добросовестно пытался представить себе именно жену; но рассмотреть удалось лишь туманные очертания профиля, оказавшегося настолько знакомым, что это заставило сердце биться сильнее.