Но дикий хищник, неразумный зверь никогда не выбрал бы жертвой вожака стада. Он постарался бы отбить слабое животное: старую самку или сосунка. Состязаться с матёрым самцом вилорога не решился бы даже редкий в этих широтах большой пард. А Н’йирра был человеком, хищником разумным. Он искал в охоте не только пищи. Он искал счастья победы, сладкого риска, радости преодоления.
Н’йирра вынырнул из высоких трав, опёрся рукой о валун. Знакомый древний восторг распирал грудь. Вот, узри: человек перед зверем, хищник перед добычей, клыки и когти против рогов и копыт — всё, всё как миллион лет назад на Ррит Кадаре, славной, благословенной! Вожак попятился и затрубил, когда его ноздрей достиг запах Н’йирры. Самки побежали к нему, гоня перед собой детей.
Н’йирра вскочил на валун, позволяя животным видеть себя. Он заметил в них странную нерешительность. Вилороги точно не верили до конца, что их пришли убивать. Н’йирра догадался, в чём дело, и рассмеялся.
— Женщины! — сказал он вслух.
Женщины иногда окуривали пищевые стада снотворным газом и подходили вплотную, чтобы осмотреть их и убедиться, что животные здоровы. Никому не хотелось в охотничьем угаре, раздирая клыками живое мясо, проглотить с ним личинку паразита или семя плотоядного злака. Женщины старались устраивать проверки пореже, но животные всё равно успевали немного привыкнуть к человеческому запаху.
Н’йирра пригнул голову, обнажил клыки и издал громовой рык. Вилорог ответил яростным рёвом. Желая ещё больше разозлить его, Н’йирра побежал вбок, к самкам. Он притворялся, что хочет загрызть сосунка. Это было естественное поведение местного хищника, это был лучший и самый простой способ привести матёрого самца в ярость. Вилорог вновь заревел и тяжело поскакал на Н’йирру. Никто не осмелился бы противостоять ему. Четыре острых рога нацелились.
Массивный вилорог не мог долго галопировать, поэтому Н’йирра побежал ему навстречу. В единственный, чётко просчитанный момент он прыгнул.
Люди прыгали высоко, выше пардов и малых, и больших. Об этом инстинкт не мог предупредить вожака. В прыжке Н’йирра перенёсся через смертоносные рога и всеми двадцатью когтями впился вилорогу в холку.
Зверь заметался.
Он почти не чувствовал боли, потому что холку его покрывал толстый слой нагулянного за весну жира. Он только запаниковал. Н’йирра, бессловесно вопя от юношеского восторга, болтался на его спине.
Вилорога защищали не только рога и копыта, но и густая, жёсткая как металл шерсть. Чтобы убить его, нужно было либо распороть ему когтями брюхо, либо раздробить шейные позвонки мощным укусом.
— Убить зубами — лучше, чем когтями! — пропел Н’йирра.
Вилорог в ярости и отчаянии запрокинул голову далеко назад и мотнул ею справа налево. Жуткие рога описали дугу. Зверь пытался сбить хищника с холки. И ему удалось бы, да, удалось! Но Н’йирра был не только хищником и не только человеком разумным. Он был наставником воинов.
Он предугадал движение жертвы и взвился в воздух над вилорожьей спиной. Смертоносные рога прошли под ним, не задев. В падении же он нацелил когти впиться не в спину, в шерсть и жир, а в самые эти рога, огромные и прочные, словно металл. Он упал на голову вилорога. Под тяжестью Н’йирры тот пригнулся, глухо ревя. Теперь он ничего не мог сделать.
Несколько вдохов Н’йирра ещё покатался на добыче, смеясь и радостно взрыкивая. Потом стремительным движением прогнулся и ударил челюстями, дробя вилорогу шейные позвонки.
Вилорог глухо застонал. Он сделал ещё шаг, ещё, и вот Н’йирра уже метнулся в сторону и присел в траве, наблюдая за тем, как добыча кренится и оседает.
Н’йирра напился крови и сытно поел. Напоследок он вырвал вилорожьи лёгкие для детей, чтобы те полакомились. Потом выпрямился и огляделся. Вилорожьи самки с детьми сгрудились в стороне и смотрели на него, в оцепенении ожидая новых убийств. Ноздри их трепетали, сосунки пронзительно повизгивали от страха. Вилорожихи были слишком глупы даже для того, чтобы убежать. Н’йирра усмехнулся и набрал воздуху в грудь. Услыхав его рык, стадо заплясало на месте и, после заминки, поскакало наконец в лес.
Н’йирра развязал пояс, позволив тяжёлым украшенным косам разметаться по спине, вытер волосами лицо и неторопливо, размахивая насаженными на когти лёгкими, отправился в обратный путь.
Поселение давно проснулось. Н’йирра издалека учуял запахи. Дети пахли молоком, азартом и возбуждением, и в сплетение этих чудесных живых ароматов вплетался запах звериных испражнений и ужаса. Н’йирра засмеялся, ускоряя шаг. «Не забыть, — подумал он, — сказать кому, чтобы забрали тушу вилорога и завялили мясо». Лёгкие вилорога, похоже, предстояло попросту выбросить — малышня, столь милая сердцам старого Н’йирры, отыскала и затравила собственную добычу.
Да, дети гоняли хвостатку.
Н’йирра лёгким прыжком метнулся на ветвь приземистого дерева и стал смотреть на это. В толпе пятнистых мальчишек бегали три девочки — Урши-младшая, Айюрши — внучка Урши-старшей, и Цнерши, четырёхлетняя дочка Н’йирры. Сейчас, когда сосцы девочек ещё не налились, а тела не стали грузными, они были столь же лёгки и быстры, как мальчики, но намного сильней и крупнее сверстников.
Полюбовавшись на девочек, Н’йирра стал приглядываться к мальчикам, уже не как отец и опекун, но как воинский наставник. Намётанный взгляд быстро выделил в толпе темнокожего стройного хищника лет пяти. Тот выглядел совсем мелким и тощим, но так быстро бегал и высоко прыгал, с такой беспощадной точностью кусал и когтил, что Н’йирра не удержался от восхищённого возгласа.
Смуглый мальчик и убил хвостатку. Н’йирре подумалось, что он уже достаточно взрослый, чтобы сознавать собственное физическое совершенство и красоваться им. В последнем рывке он даже не попытался схватить добычу руками. Так и ударил челюстями в прыжке, уверенно попав поперёк туловища хвостатки, перекусив ей хребет.
Пухленькая Цнерши раздражённо заворчала и рванула хвостатку к себе. Она была недовольна, она сама хотела убить. Повинуясь инстинкту, мальчик уступил добычу девочке, но всё же не сдержался и зарычал на неё. Цнерши ударила его ладонью наотмашь. Поджарый, лёгкий паренёк так и отлетел в сторону.
Н’йирра умилился. Злой нрав, несомненно, дочка унаследовала от матери. Цнерши была красивой и сильной. Если ум её окажется таким же глубоким и острым, как у Ацарши, то лучшей дочери нельзя и желать.
Хвостатку за единый миг растерзали в мелкие клочья, съели её небогатое мясо и разобрали скелетик на украшения. Н’йирра посмеивался, глядя на это. Дети набегались, запыхались, по уши измазались в крови и содержимом кишок хвостатки и выглядели совершенно счастливыми.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
