карьере, и всё в жизни рассматривающий через причудливый калейдоскоп погон, медалей и выслуги лет. Сам таким был… давно.
Голова, в которой не ко времени разархивировался ещё один кусок воспоминаний, снова разболелась, так что отвечал я односложно, боясь растревожить её ещё больше. Впрочем, Федьке хватило. Дополняя мои реплики своими домыслами и апеллируя к другим свидетелям, он сам всё и рассказал, притом быстро, хотя и не слишком точно, с какими-то ненужными, но наверное — очень интересными ему подробностями, пропущенными через яркий внутренний мир.
При этом он живо жестикулировал и играл мышцами подвижного, будто каучукового лица, но как ни странно, не выглядел при этом клоуном. Хотя тот же Струков, гримасничая много меньше, кажется иногда натуральной мартышкой, беснующейся от злой скуки за частыми прутьями клетки.
Это, к слову, не только моё мнение — второе его прозвище «Макака» или «Макак», иногда «Мартышок», но так его обычно за глаза называют. Мальчишка он злой, мстительный и довольно таки подлый, сдерживаемый разве что не слишком жёсткими рамками гимназических правил — как писаных, так и неписаных.
Ну и родня у него не самая влиятельная, и это мягко говоря. Из мещан, притом матушка не с самой лучшей репутацией. В гимназические разборки не принято втягивать родителей, но если кто-то из учеников начинает выходить за рамки, допускается и такое. Не одобряется, но допускается.
В памяти моего юного Альтер-Эго сия персона явно занимает особое место… Ставлю себе мысленную зарубку разобраться со Струковым, и на этом моя мыслительная деятельность снова начинает пробуксовывать.
Кивая не всегда впопад, я соглашался с чем-то, оглядывая одноклассников. Память работает со сбоями: некоторых не опознаёт в принципе, на других выдавая подробное досье, а на третьих только прозвище, порой обидное, или вовсе — какой-то эпизод из жизни.
— … дай карандаш, Ряба! — перегнулся ко мне прыщавый толстяк из соседнего ряда, и цапнул с парты искомое, не утруждая себя благодарностью.
— Угу, угу… — пробубнил он, открыв учебник географии и занявшись его улучшением.
Чернявый — тот, что привёл меня в класс, всё так же стоит у прикрытой двери, привалившись боком к косяку и поглядывая в коридор. Вид у него при этом важный и досадливый одновременно.
Подобный бывает у человека, которому поручили что-то, не вполне лестное в репутационном плане. Отказаться от порученного нельзя, или же отказ сулит какие-то проблемы, и остаётся только делать вид деловой и донельзя озабоченный, расковыривая одновременно уязвлённое самолюбие и уговаривая самоё себя, что ничего этакого в порученном деле и нет.
Прозвеневший звонок жестяным звоном продребезжал в голове, вызвав новый приступ мигрени.
— Идёт! — дежурный, отскочив от двери, быстро забежал на своё место, и класс, будто выдохнув, разом смёл со стола всё ненужное и уселся за парты, превратившись в истуканов с мертвенно серьёзными ликами. Несколько томительных, тревожных секунд, дверь с грохотом распахнулась, и в помещение стремительным шагом влетел учитель в мундире. Класс тотчас вскочил, с грохотом откидывая крышки столов, да и меня свои-чужие рефлексы подкинули вместе со всеми, подарив новую вспышку головной боли.
— Здравствуйте, Вениамин Дмитриевич, — хором проревел класс по образцу «здрав-жлав!». Учитель, осанистый мужчина средних лет, окинул нас пристальным булавочным взглядом и медленно кивнул. Мы с облегчением уселись назад и уставились на него преданными взглядами служебных собак.
В памяти всплыло, что педагог этот, или вернее — чиновник от Министерства Образования, не самый скверный преподаватель, но сильно ушибленный дисциплиной, отчего и носит прозвище «Фельдфебель». Главные требования, помимо сносного знания предмета — уставность, единообразие и тишина.
Если соблюдать предложенные им правила игры и отвечать у доски, не слишком мямля и запинаясь, то в общем, и нормально. Но если озвереет, полкласса может стоять весь урок, а на следующих занятиях он непременно спросит у «стоиков» тетради с выполненными в классе работами.
Глянув мельком в учебник, Вениамин Дмитриевич, постукивая мелом по грифельной доске, каллиграфическим почерком начал писать уравнение, изредка комментируя свои действия. Всё по делу, чётко и лаконично.
Не считая звуков его голоса, в классе стоит почти мёртвая тишина, нарушаемая разве что поскрипыванием пёрышек, шелестом бумаги и покашливанием. Да за окном звучит приглушённо музыка улиц, состоящая из трамвайных звонков, стука копыт по мостовой, и криков уличных торговцев.
— Пыжов! — и сила привычки подбросила меня с места.
— Н-да… — только и сказал Фельдфебель, глянув на мою выразительную физиономию. Парадный фасад у меня в целости: нет свёрнутого на сторону носа, расквашенных губ или освещения под глазами. Но вот уши заметно припухли, а пуще того — скулы и даже виски, под которыми я сбитыми руками нащупал что-то вроде отёков.
Согласно гимназическим правилам, безобразия разного рода нужно не допущать и пресекать, но на многие вещи смотрят сквозь пальцы. По факту, пресекаются драки массовые и откровенное безобразие, обычные же драки считаются «необходимым этапом взросления» и закалкой характера. Но многое зависит от преподавателя и его личных тараканов.
В целом же, если «парадность портрета» нарушена не слишком заметно, преподаватели предпочитают «не замечать» происшествия. В иных случаях могут поднять и начать задавать томительные вопросы, на которые принято отвечать что-то вроде «упал» или «пчела покусала».
Педагоги прекрасно знают негласные, но тщательно соблюдаемые правила, отчего такие расспросы выглядят, да и являются, настоящей издёвкой. Говорить правду — нельзя! Даже если тебя гнобят, третируют и унижают старшеклассники или просто заведомо сильнейшие — нельзя.
В противном случае можно обзавестись репутацией доносчика, а таких презирают, третируют и порой доходит до того, что их вынуждают переводиться на домашнее обучение. Перевод в другую гимназию обычно не помогает, разве что перевестись откуда-нибудь из Киева в Пермь, но подобные географические экзерсисы может позволить себе далеко не каждая дворянская семья.
Бывает, что и вовсе — стреляются, травятся, режут вены… Вообще, как мне подсказала память, самоубийства среди гимназистов и студентов, явление необыкновенно распространённое.
— Пыжов, — ещё раз повторил Фельдфебель, выразительно артикулируя, — а иди-ка ты, голубчик, к доске!
Решая механически не самое сложное уравнение, я краем глаза ловил задумчивый взгляд Вениамина Дмитриевича.
— А ведь верно, — не без толики удивления констатировал педагог, — А скажи, голубчик…
Ответив на пару вопросов, я вернулся за парту, где провалился в какой-то
