— На что тебе умная? А я бы… любить тебя стала.
Трой равнодушно посмотрел на неё.
— И таких там тоже немеряно. Вот что, девка, скажи-ка лучше, куда ты меч мой задевала. Почистить его надобно.
Она уткнулась взглядом в пол. Трой выругался.
— Давай сюда, сука, а то убью! — проревел он. Она сразу подкинулась, рванулась куда-то, принесла, положила. Чистый. Вычищенный до блеску, только что не вылизанный. Даже рукоять протёрла, вон, и рубиновые брызги на крестовине заиграли как следует. Ладный меч, дорогой. Вонгерд много бы за него дал. И почитал бы лучшей своей добычей, только вот не добычей его этот меч стал, а погибелью. Трой улыбнулся, попробовал пальцем острие. Ну, что ж, подумал он, я теперь тоже вычищен и играю, как следует. И остр по-прежнему. Пора. А то засиделся в этом… болоте.
Ночь он спал крепко и без снов, а наутро собрался в дорогу. Девка смотрела на него прежним собачьим взглядом. Лицо у неё было красное, зарёванное — небось до утра глаз не сомкнула. А ведь и пришибить могла во сне. Теперь — могла. Хотя… да нет, не могла. Кишка тонка. Раз Вонгерда за год так и не сподобилась подушкой придушить, так что уж теперь…
Трой вышел во двор. День стоял солнечный, ясный — первый, кажется, ясный день за прошедшие недели. Было безветренно, и в кои-то веки не тянуло с ближних болот тухлым душком.
Трой оглядел двор, с удовлетворением задержал взгляд на ухоженной могиле, перевёл глаза на собачью конуру. Щенки подросли, прозрели, и теперь бойко копошились в пыли, меж мамкиных лап. Тот рыжий уже теперь был крупнее остальных: он повалил слабого брата и, зажав его шею лапами, остервенело драл зубами обвислое чёрное ухо. А вот его уже пора бы на цепь, подумал Трой. Скоро сладу не будет.
Что-то кольнуло его — будто пристальный взгляд или чувство близкой опасности. Трой вскинул голову и встретился с круглыми жёлтыми глазами. Умными, внимательными. Изучающими. Вопрошающими. Не хотел бы он отвечать на этот вопрос, но не ответить не мог — всё тело его говорило, окрепшие мускулы, прямая спина, твёрдый взгляд. Говорило: здоров уже. Здоров — и готов.
Вонгердова собака, успел подумать он, глядя, как псина медленно поднимается — опустевшее брюхо казалось странно поджарым, — отталкивается мохнатыми лапами от земли, мчится к нему, пригнув голову, и солнце, тёплое солнце отблесками играет на белых клыках… Вонгердова собака — честная. Не нападёт на слабого, на больного. Дождётся. Дождётся равного.
Она прыгнула, Трой рванул из ножен меч, но всё равно не успел бы — может, и впилась бы сталь псине в опустевшее брюхо, да только ещё прежде её челюсть сомкнулась бы у Троя на горле… Но что-то сипло засвистело справа, потом грохнуло, так, что у Троя заложило уши, полыхнула в воздухе ярко-белая вспышка — и псина рухнула наземь прямо из прыжка, будто подстреленная в полёте птица. Брюхо ей прожгло напрочь, кишки вывалились из него ещё до того, как она упала. Собака задёргалась, булькая выступившей в алой пасти пеной, дико вращая жёлтыми глазами. Трой подошёл к ней, чувствуя, как снова отяжелела больная нога. Присел, хотел протянуть руку, коснуться морды, но передумал. Поднял меч, коротко ударил, прекратив мучения бедной твари. Глянул поверх замершей чёрной туши на щенков, сбившихся в кучу и отчаянно пищавших от недоумения и страха.
И потом только поднял голову и посмотрел направо.
Посмотрел — и обомлел.
Она стояла там, и в руках у неё было что-то такое, чему Трой сперва даже названия не мог подыскать. Вроде как палка, и не палка, длинная, чёрная, с круглой дыркой в поперечнике. А потом его будто кипятком ошпарило: демоны преисподней, да это ведь «гремучий огонь»! У Вонгерда был «гремучий огонь»! Трой никогда этих штуковин не видал, только слышал о них — что придумали их колдуны из восточных земель, вроде как палки, которые плюются белым пламенем, и дальность у них, и сила убойная — арбалету не снилось… Легенды об этих палках диковинных ходили, только никто не знал, где их найти. Трой бы душу за такую палку продал. А у Вонгерда — глядишь, была…
Была, подумал Трой, и он мог встретить меня с ней наперевес, проклятье, да мог башку мне снести ещё до того, как я домишко его увидел — и не стал. Он вышел ко мне с мечом, как мужчина, как воин, и мы дрались, как мужчины и воины, и любой из нас мог умереть, как воин и мужчина — шансы были равны.
А теперь вот стоит тут… баба. С «гремучим огнём» наперевес. Стоит, и чёрная дыра в поперечнике направлена Трою в грудь… И как она успела, подумал Трой. Как успела? Схватить, выскочить, выстрелить — а мне даже меч выдернуть времени не хватило? Или она ещё прежде, чем эта псина кинулась на меня, стояла на пороге, целя мне в спину?…
— Ну, — сказал он, — ты дала. Не ожидал. Как ты её… слёту. И попала.
— Я умею, — ответила женщина и вдруг залилась гордым румянцем. — Меня Вонгерд учил. Тут на болоте твари разные, так я по ним…
— Учил? — переспросил Трой. — Он тебя учил? Обращаться с этим?…
— Учил, — повторила женщина и заулыбалась. — Говорил, хорошо у меня выходит. Хвалил даже. — Она запнулась и вдруг протянула ему «гремучий огонь». — Я тебе её несла. Возьми… может, сгодится? И я, может… сгожусь…
Ох ты, дура… Ох ты дура, дура! Старик Вонгерд доверил твоим умелым, но таким равнодушным рукам самое ценное, что имел. Самое важное, что у него было, то, за что любой в большом мире правую руку бы отдал. Да я бы своей бабе под страхом смерти запретил даже прикасаться к этой палке… а он тебя учил. Стрелять. Он не боялся, что однажды ты направишь эту палку ему в голову и долбанёшь из неё гремучим огнём… Он верил тебе. Тебе, стерве, он верил, он тебе доверял. И жизнь спас, и заботился, и… И любил, выходит. Любил он тебя, дуру.
А ты врага его выходила. Убийце его жизнь подарила. Дважды. Первый раз — когда плохую, ох, плохую же рану залечила. И другой — сейчас… Когда от собачьих зубов спасла. От зубов собаки, которая, брюхатая на последних днях, сдирала себе кожу в кровь, срываясь с цепи и стремясь хозяину на выручку… верной, преданной, хорошей собаки. Ты бы такой собакой быть никогда не смогла. Ты только глумиться можешь над могилой своего хозяина, паскудными лапами её разгребать, и тут же с визгом ластиться к новому господину… И главное сокровище прежнего хозяина даришь, отдаёшь на поруганье и его, и себя, только что руки не лижешь. А я-то решил, ты убить меня вышла. Думал, проснулось таки в тебе что-то…
— Ах ты дрянь, — прохрипел Трой. — Ты зачем её убила? А? Дрянь… дрянь неблагодарная!
Улыбка замёрзла на миловидном лице, будто холодом от неё сразу повеяло. Чёрная палка дрогнула в тонких руках, приподнялась.
Трой развернулся, выпрямился во весь рост, расставил руки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
