Я пришла в бешенство, когда мой муж, поддавшись на уговоры одного из журналистов, пустил его в дом. Он сказал, что пишет книгу о Джоне, и впоследствии утверждал, что я дала ему тогда длинное подробное интервью. Однако я сказала всего несколько слов и потом сразу же попросила его уйти. В тот день мне было не до интервью. Я легла на кровать и долго лежала неподвижно, в полном бессилии и даже плакать уже не могла, а лишь тщетно пыталась осмыслить произошедшее.
В ту ночь, когда я ненадолго провалилась в нервный, неглубокий сон, меня разбудил ужасный грохот, как будто где — то наверху взорвалась бомба. Выскочив из дома в ночной рубашке, я взглянула на крышу и увидела, что непонятно откуда взявшийся сильный ветер сорвал защитный колпак с дымовой трубы. Он проломил кровлю и упал прямо в спальню Джулиана, которая располагалась под самой крышей, в мансарде. Казалось, злой рок издевается над нами. Я благодарила бога, что сына в тот момент не было дома.
На следующий день он позвонил и сказал, что добрался нормально и сейчас находится в Дакоте[5] вместе с Йоко, Шоном и несколькими помощниками. Вокруг здания расположились сотни людей, но Шону еще ничего не говорили о смерти отца. Поэтому все старались вести себя как обычно, пока Йоко не будет готова сама сообщить ему об этом. Голос Джулиана звучал устало, но он сказал мне, что в аэропорту его встретил помощник Джона Фред Симен, который был с ним очень любезен. То, что там есть кому присмотреть за моим сыном, вызвало у меня некоторое облегчение.
Тем временем жизнь в Ритине шла своим чередом. Мы не могли позволить себе закрыть бистро, а Джон и Энджи, со своей стороны, не могли без меня справиться с растущим числом посетителей. Поэтому мы решили продолжить дело. Я занималась уборкой, готовила еду, подавала на стол, ухаживала за мамой, но постоянное ощущение потери и отрешенности от происходящего не покидало меня ни на минуту. Приходилось работать, продолжать жить дальше и при этом держать свое горе в себе. Однако, когда газеты вновь запестрели заголовками новостей и статей о Джоне, когда его песни стремительно поднялись вверх в чартах, я все чаще стала думать только о нем и о годах, проведенных рядом с ним. Я получала сотни открыток и писем с выражением сочувствия от тех, кто был знаком с Джоном, и от тех, кто просто любил его и его музыку. Конечно же, это поддерживало меня. Но все эти две предрождественские недели тягучей пустоты и раздрая, без сына, который раньше всегда был рядом, в атмосфере все более накаляющихся отношений с мужем, я чувствовала, как меня буквально убивают безмерная печаль, отчаяние и ощущение невосполнимой потери. Как человек, которого я любила так долго и страстно, мог уйти из этой жизни? Как могло случиться, что вся его вибрирующая энергетика и творческая уникальность вдруг были перечеркнуты в один миг пулей какого — то сумасшедшего? И как он мог оставить своих сыновей без отца, когда они так в нем нуждаются?
ГЛАВА 2
В конце 1950–х годов было особенно здорово ощущать себя юным и открывать мир. Мрачные дни войны и послевоенных лишений закончились, обязательная служба в армии была отменена, и молодым людям теперь разрешалось просто быть молодыми и ничего не бояться. Серые будни 40–х сменились блестящими возможностями и перспективами. Великобритания праздновала окончание войны и начало эпохи свободы. Настало время мечтаний, надежд и творческих помыслов. Поступив в Ливерпульский художественный колледж в сентябре 1957 года, в свои восемнадцать лет я с трудом верила в удачу, которая на меня свалилась.
Уже прошел год с тех пор, как умер папа после мучительной борьбы с раком легких. Оба моих старших брата покинули дом в поисках самостоятельной жизни, и нам с мамой часто недоставало денег. Перед самой своей кончиной папа — а он всегда заботился о том, чтобы его семья жила в достатке, — сказал, что не может позволить мне поступать в училище: «Тебе придется подыскать работу, чтобы помочь маме». Я обещала, что так и сделаю, но сложно было смириться с крушением надежд. Мама тогда промолчала, однако она хорошо знала, как много значит для меня учеба. Когда отца не стало, она сказала мне: «Иди поступай и учись, дорогая. Как — нибудь справимся». Она пустила в дом постояльцев, чтобы мы могли хоть как — то свести концы с концами. Мама заставила хозяйскую спальню кроватями и сдала их четырем рабочим парням, обучавшимся на электриков. Те были счастливы иметь свой угол и оплачивать его вскладчину. С тех пор дом стал больше походить на постоялый двор: в ванную всегда были очереди, и мне приходилось вставать почти на рассвете, чтобы успеть первой. Я была бесконечно признательна маме за возможность учиться и исполнена решимости не разочаровать ее.
Когда я поступила в Художественный колледж, то сразу же постаралась стать образцовой студенткой: каждый день посещала занятия и никогда не опаздывала; носила аккуратный костюмчик — двойку или твидовую юбку с блузкой, мои карандаши были всегда остро заточены, и я числилась среди самых усердных и прилежных студенток в группе. Я мечтала тогда стать преподавателем ИЗО. Изобразительное искусство было единственным школьным предметом, который мне нравился. Поэтому я была вне себя от счастья, когда в двенадцатилетнем возрасте попала в школу изобразительных искусств, находившуюся на одной улице с колледжем. Там я и познакомилась с девочкой по имени Филлис Маккензи. Мы хотели поступать в колледж вместе, однако отец Фил запретил ей это делать и настоял на том, чтобы она нашла себе работу. Ей приходилось днем работать художником по рекламе в компании, торгующей зерном, а вечером посещать занятия по рисованию.
Две другие девочки из художественной школы, Энн Мэйсон и Хелен Андерсон, поступили в колледж вместе со мной. Нам там безумно нравилось. Многие старшекурсники одевались в богемном стиле, под битников, что казалось нам неслыханной дерзостью, и поэтому мы поглядывали на них с завистью и восхищением.
Все тогдашние студенты училища родились либо во время войны, либо незадолго до нее. Сама я появилась на свет через несколько дней после ее объявления. Как раз перед родами маму вместе с еще несколькими беременными женщинами эвакуировали в Блэкпул, относительно безопасное место, где 10 сентября 1939 года она и родила меня в тесной, как тюремная камера, комнате дешевого пансиона на побережье. После начала схваток ее оставили одну почти на целые сутки. Когда акушерка наконец появилась, стало понятно, что родить маме без посторонней помощи не удастся. Акушерка закрыла дверь комнаты, строго запретив маме кому — либо рассказывать об этом, и буквально вытащила меня на белый свет — за волосы, уши и другие части моего маленького тела, за какие только могла ухватиться. Моему отцу, который приехал за несколько часов до моего рождения и расплакался, увидев свою изможденную и напуганную жену, было велено «пойти погулять». Вернувшись, он убедился, что супруга его, слава богу, осталась жива и что он стал отцом маленькой девочки.
И мама, и папа родились в Ливерпуле. Однако в начале войны они решили уехать из города и переселились в более спокойное место, городок Уиррал на другом берегу реки Мерси, в графстве Чешир. Они переехали туда вместе со мной и двумя моими старшими братьями — одиннадцатилетним Чарльзом и восьмилетним Тони. Мы занимали часть небольшого дома, с отдельным входом и двумя спальнями, в прибрежной деревушке — пригороде под названием Хойлейк. Папа работал в отделении компании GEC, поставлявшей электрооборудование в местные магазины. По работе ему каждый день приходилось ездить в Ливерпуль, который периодически бомбила немецкая авиация. Дома мы все чувствовали себя в большей безопасности, чем в городе, однако когда в небе появлялись бомбардировщики, мама прятала нас в стоявший под лестницей огромный буфетный шкаф. Мы, дети, в страхе забивались в него, и с каждым очередным взрывом бомбы шкаф сотрясало так, что мы валились набок с наших импровизированных сидений.
