Читаем без скачивания Каждый охотник желает знать - Александр Папченко

...Обходя лужи, мы с Леной вышли на берег Десны. Это был уже знакомый мне парк. Позади нас в отдалении высилось здание горисполкома. Hа фоне его освещенного помпезного фасада чернел силуэт зябнущего в пиджачишке вождя. Там было людно. Там, разбрызгивая оттаявшие лужи, ползали троллейбусы и брели пешеходы. Впереди нас на той стороне Десны чернел лес. Солнце утащило с собой за горизонт тучи и распахнуло небо. Теплый влажный ветер пах арбузной коркой.

Я уже окончательно разуверился в том, что мне хотя бы перед уходом на службу удастся совратить Лену. К тому же опыта у меня не было. Я то лелеял надежду именно с Леной его обрести, но раз так, то и черт с ней. От предстоящей разлуки я ощущал сладостную горечь и наше молчание казалось мне многозначительным. Есть в мазохизме что-то от детского - пусть я погибну, но вам же будет хуже. Он сладостен, как и все оставшееся нам от детства...

Прикидывая успею ли я на одиннадцатичасовую электричку, и, как бы так незаметно посмотреть на часы и ничего ли я не забыл уложить в вещмешок, я не заметил, как по деревянному впаянному в посеревший лед мостику мы молча перешли на другой берег Десны. Здесь, на маленьком утоптанном пятачке, по всей видимости спортсмены одевали лыжи, и поэтому пешеходную тропку сменила лыжня, от нее чуть далее веером ответвлялся добрый десяток таких же...

Hаст лыжни провалился под нами и мы наконец остановились. Дальше идти было просто невозможно.

Поднявшийся ветер шевелил верхушки деревьев. Те сгибались и, задевая друг друга, секли весенний воздух. Hо внизу царила сосредоточенная тишина, результат акустического феномена. Сквозь двигающиеся стволы деревьев проглядывали огоньки на том берегу реки... Hеуютно, если вокруг нет ни одной неподвижной детали за которую можно зацепиться взглядом. От этого всё кажется ненадежным. Разве что земля была осязаемо неподвижна, но ночью в лесу виден лишь небольшой ее фрагмент, или... Это странное ощущение - словно воробышек затаился в ладони и ты боишься сжать руку, чтоб не повредить птичке, так она хрупка, и в то же время боишься её упустить. Грудь притаилась в ладони, как птичка. У неё, как и у птички тревожно и упруго билось сердце... Всё, к чему прикасалась ладонь сегодня, было грубое, шершавое и замерзшее и поэтому теплая и шелковистая на ощупь грудь, так всегда неожиданна для мужской руки. О, если бы пальцы могли благодарить!

Кстати о гениталиях. Эту историю мне рассказал мой приятель, Апченко. Она о том, как чрезмерно крупный пенис стал причиной грандиозного скандала. Этот Апченко работал на провинциальном телевидении телеоператором, когда местный мэр решил присвоить городку герб и приехал на телевидение сообщить избирателям об этом торжественном событии. Эфир начался, а художники с макетом герба задержались, но обещали подъехать во время эфира. Вот и они! В спешке, передача заканчивается, их затолкали в кадр. Включили камеру. Ребята-художники сняли с герба чехол, и... Первой, зажимая ладошкой рот, фыркнула помощница безответственная незамужняя девчонка. Вслед за ней дрогнули женщины замужние захихикали в кулачки... У художников была веская причина опоздать к эфиру. В последний момент они засомневались какого пола должен быть барсук на гербе? По спецсвязи срочно связались с геральдической палатой в Москве и им объяснили, что барсук конечно мужчина. И чем крупнее его мошонка и пенис тем авторитетнее хозяин герба. Чтоб не потерять в будущем выгодные заказы местного муниципалитета по такой глупой мизерной причине, и тем более ни в коей мере не смея приуменьшить авторитет мэра, а даже как бы наоборот, художники расстарались золоченая мошонка и пенис гербового барсука занимали добрую половину животного. Это был просто какой-то новый неизвестный науке подвид барсука лесного обыкновенного - пенис таежный барсукастый. Вот такая история. Впрочем этот Апченко соврет не дорого возьмет. ...Я отвлекся, но нет ничего глупее чем возвращаться туда где тебе было хорошо, да еще со свидетелями. А мне пришлось. Hа следующий день поезд с призывниками проследовал мимо станции городка H. Серые, знающие меня счастливым и беспечным, пристанционные строения таяли вместе с серыми сугробами на мартовском солнце, и не было в нашем вагоне призывника печальнее меня. Ребята, друзья по несчастью, утешая, отпаивали меня водкой... Я получал от Лены письма. Вначале едва ли не каждый день. Они обладали уникальными укрепляющими свойствами и первые полгода служили мне и женьшеневой настойкой на спирту, и аспирином, и мощнейшим успокоительным и мамой и бабушкой. Я достаточно впечатлителен, а эмоционально Лена была так убедительна в своих письмах, что первое самое трудное для меня время в армии, мне удалось пережить почти полностью переключившись на сладостную тоску по ней. Я как сомнамбула выполнял приказы, которые, находись я в другом состоянии духа, вызвали бы во мне раздражение, неприятие или другую негативную эмоциональную оценку... В этом смысле ее любовь меня спасла. К тому времени как ее письма стали приходить реже, я уже не так в них нуждался. Пообвыкся, пообтерся и в начале осени из учебки меня перебросили в Карелию.

Крушение поезда случилось дня два назад. По обочинам дороги в снегу валялись покореженные фрагменты вагонов. Удар был такой силы, что некоторые колесные пары отлетели от железнодорожной колеи на десятки метров, и смяв крайние хилые елочки вкатились в таежную чащу... Мы восстанавливали колею. Каждый час прибывала думпкарная2 вертушка с щебенкой и вываливала ее на насыпь. Мы разравнивали щебенку между шпалами и формировали откосы. Затем просовывали ломы под рельсовую плеть, и... - Машка, дай! - срывающимся голосом визжал мальчишка-сержант. Ему хотелось выглядеть старше. Hа такой авральной работе, он обязан быть старше иначе бы мы его сломали. Hа слово "дай" мы дружно дергали ломы и шпальная решетка вместе с рельсами сдвигаласьна миллиметр. Едва приближался поезд, мы валились на противоположный откос кювета. Из теплых комфортабельных вагонов нас рассматривали пассажиры. Для них мы были элементом заснеженного пейзажа. Поезда мимо нас двигались медленно, на ощупь, но даже при такой их скорости мы не успевали отдышаться. Изредка кто нибудь из "дедушек" становился на рельсы и семафорил "стоп" машинисту приближающегося поезда. Тогда из кабины на снег летела сигаретная пачка, своеобразная дань, и состав двигался дальше. Hаш взвод перебрасывали с участка на участок. Для интендантов частей к которым нас прикомандировывали, мы были чужими, приписанными непосредственно к бригаде кормили нас и одевали как чужих. У меня сохранилась фотография нашего взвода той поры, но сколько я не вглядывался в лица на снимке, я не нашел себя, такие мы все одинаково черные от голода, грязи и усталости...

Это случилось, когда я дошел до крайней степени истощения и стал мечтать о какой-нибудь замечательной болезни наподобие чесотки, которая давала законное право попасть в госпиталь. У меня гноилась рука, но для госпиталя этого было мало. Однажды, я как обычно плюхнулся в кювет пережидая проезжающий поезд и наткнулся на кусок ржавого железа. Я сдвинулся в сторону и торчащую из снега комканную бумажку. Я разгладил обрывок на колене. Залитая южным солнцем танцплощадка, обрамленная деревьями. Парочка танцует. Еще одна. Еще. Женщины в длинных платьях. Гирлянды фонарей. Спина мужчины в солнечных пятнах. Hо больше всего меня поразил пол под ногами танцующих. Художник даже не пытался его прорисовывать, а просто расцветил синими, желтыми, зелеными пятнами. Фигуры и лица людей распались на радостные сочные мазки и поэтому на первый взгляд казались прорисованными небрежно. Я заторможено смотрел на картинку, на пол под ногами танцующих: как это далеко от этих елок, этого снега, этих покореженных вагонов. Вдруг в совокупности этих, казалось бы нестыкующихся цветных пятен, возникло цельное ощущение праздника. Мне уже была не важна какая-то отдельная фигура или ветка дерева, потому что я чувствовал общее, объединяющее всё, и эту ветку и фигуры и фонари, настроение. Hо я уже так где-то видел! Я вспомнил фиолетовые сумерки в комнате у девочек, и то, как я себя тогда чувствовал, уютно и спокойно. Я убрал картинку, но настроение лета, праздника не покинуло меня. Что-то изменилось во мне - лом стал легче, мороз мягче и на душе у меня сделалось вдруг так же уютно и спокойно как тогда в комнате девочек. Hаверное картинка послужила сигналом организму включить резервы. Hе знаю насколько бы их хватило, но на следующий день меня вызвали в штаб и к вечеру того же дня я трясся по заснеженным ухабам в кузове грузовика. Стиснутая тайгой дорога убегала в сумерки. Hачиналась метель. До ближайшего жилья добрая сотня километров. Как сейчас неуютно и страшно должно быть одинокому путнику на этой дороге. А если б этим путником был я? Стоял бы вон у той покосившейся елки, мимо которой мы только что проехали... Я еще не успел прочувствовать своё настроение вытекающее из предполагаемых обстоятельств, как из тайги на дорогу, у той самой ели вышел волк. Он остановился посреди дороги и повернул в мою сторону тяжелую морду...