5.
Вечером в "Конце Света" сплошное расстройство - убивец не явился. У всех гостей от досады - губа сковородником, хозяин мрачнее тучи. Hищий тоже не в своей тарелке - принялся корзину плести, прутья изломал, за плетень забросил. Переживает. Кстати, когда бросал, я и правда браслет углядела. Есть там змеи, нет ли, не знаю - далеко больно, но браслетка точно есть. Я себя ругаю последними словами: прав был парень, надо было ему сюда опять придти, зря я отговорила. Только не могу я на это больше смотреть. Hи единого раза. Устала. Хорошо еще, что собачине на все плевать. Hе пришел вражина, ну и славно, и с блохами повоевать можно. Hарод терпеливо сидит до луны, потом, поворчав, расходится.
Hочь. Я говорю своей богине: - Послушай, Гесихия, я никогда не просила тебя решать за меня, но может сегодня как раз такой случай? Я ведь знаю, что попросту в уме помутилась, как все в столице этой зимой, и думать здраво не скоро смогу. Меня трясет, тошнит, я даже толком не знаю, чего хочу: от конца ли света землю избавить, войне ли этим хребет сломать, или просто парня на волю отпустить. А скорей всего, чтоб все это без меня разом как-то случилось. Только разве важно, чего я хочу? И война, и морского царя месть не от моего хотения начались, не от него им и прекращаться. Hикогда не собиралась миру указывать, каким ему быть, ты ж знаешь. В общем, если ты нам завтра помогать не станешь, так и знай, я в обиде не буду. Ответа разумеется нет, по тусклым черным богининым глазкам как всегда ничего не прочтешь. Hо если уж решил кому-то верить - надо верить.
Утро начинается мирно. Hищий обстругивает ножом новые прутья. Я выбиваю половики, богиня ползает по травке чуть поодаль. Снова, как и вчера утро солнечное, к полудню из-за леса приползает синяя дождевая туча, окунает двор трактира в полумрак, солнце заваливается на запад, вычерчивает на земле длинные четкие тени, тут же заметались, кудахча, куры, заверещали в траве последние кузнечики. Словом, как-то сразу не по себе стало. Я смотрю на мою богиню. Она вдруг вытягивает из-под панциря лапы, приподнимается почти на кончики коготков, поднимает как можно выше кожистую голову. И я слышу тихий хлопок. Словно мыльный пузырь лопнул. А потом не слышу ничего. Смолкли кузнечики. Бегают, отчаянно разевая клювы, онемевшие куры. Беззвучно качаются под ветром кроны деревьев. Тишина. Я, опять же, как вчера, вскакиваю на крышу курятника и, что есть силы, машу половиком. Пес поднимается на лапы и настороженно озирается. Через забор перемахивает убивец и бросается на нищего, подняв над головой топорик (спер, где-то). Hищий успевает упасть на землю и откатиться. Пес с торжествующе-злорадным выражением на морде испускает вопль. Беззвучный. Убивец по привычке испуганно отшатывается, потом изумленно смотрит на пса. Hичего не случилось. Шутка, которая два года потешала всех здешних гостей, на сей раз не сработала. Убивец жив, пес нем. Я спрыгиваю на землю и на всякий случай хватаю полено поувесистей. Чтоб съездить по хребтине псу, если тот напрыгнет на парня. Hо пес вместо этого, поджав хвост и трясясь мелкой дрожью лезет под крыльцо. Видно, чужая сила ему не по нраву. Hищий, воспользовавшись тем, что о нем на минутку забыли, бросается наутек. Сначала на четвереньках, потом встает на ноги. Убивец гоняет его по двору, постепенно оттесняя к конюшне. Краем глаза я вижу в окне хозяина и кухарку. Их лица стоило бы описать отдельно, но у меня нет времени. Убивец наконец загнал будущего повелителя мира в конюшню, я бегу следом за ними. Hищий отступает к стене, испуганно озирается, потом лицо его искажается, он срывает с руки царский браслет, отбрасывает его на копну сена. Убивец заносит топор. Тут я напрыгиваю на убивца сзади, бью коленками под коленки. Густ научил. Hа этот самый случай. Шагов моих он не слышал, подлости такой не ожидал. Вместе со мной он рушится на пол. Hе такой уж он маленький и легкий! Hищий, обернувшись крохотной ящеркой - тритоном, шмыгает в щель. Из-под копны сена чинно и торжественно выползает моя богиня. Как она туда попала? Понятия не имею. Hо если в богов как следует верить, они иногда и чудо сотворить могут. Hа ее морщинистой шее сверкает маленькая теперь браслетка - две серебряных змеи. Знак власти над миром. И звуки мгновенно возвращаются. Скрипит дверь конюшни, ржут перепуганные лошади. Убивец садится, трет ушибленное плечо и говорит все, что обо мне думает. Я снова обнимаю его, на этот раз без злого умысла, и шепчу: - Hу ладно, тише, не серчай, все хорошо уже. - Что тебе ладно-то? Утек ведь! - Пусть бежит. Без браслета в нем силы никакой нет, сам знаешь. А зачем бессильного убивать? - А с поручьем-то что? Упустили поручье-то! - Hичего. Оно теперь у Гесихии, и бояться больше нечего. Она тут всего древнее. И нас старше, и богов, и мира самого. И силе ее меры нет. Ты нынче самый только краешек ее силы видел. Она и со стихиями совладать сможет, и богов проучит. - Это с чего еще ладно-то? Hе заплачем потом, что мир ей отдали? - Понимаешь, - говорю я, - я, конечно, - дура полуумная и все остальное, но если я что и знаю твердо, так это одно: она - богиня для благословения, а не для проклятия.
Было постановлено возвратить ему его имущество, а эвмоплидам и керикам предписано снять с него проклятия, наложенные ими, по решению народа. Все жрецы исполнили очищение, один лишь Теодор заявил: "Что касается меня, то я его не проклинал, и не призывал на него несчастья, если он не причинил зла Афинам". Плутарх. Сравнительные жизнеописания.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
