перед ним сейчас яркий очаровательный образ под маленьким голубым зонтиком с той картиной, которую он так долго с жадностью рисовал в воображении. Не было никаких оснований полагать, что он изголодался именно по голубому цвету. Но раз так, значит это цвет раскаяния.
* * *
Кодзи прекрасно понимал, какое значение имеет цвет зонтика, с которым Юко пришла его встречать.
В тот летний день два года назад у нее был такой же зонтик. Ссора в больничном сквере. Жесткий, бессердечный разговор. Потом ужин, во время которого почти ничего не было сказано. Затем неожиданная победа Кодзи. Покорность Юко. И в девять вечера произошел инцидент. Но сколько бы Кодзи ни возвращался к тому дню, когда Юко прогуливалась с ним в полдень под голубым зонтиком, не было никаких признаков, что вечером все закончится кровопролитием.
* * *
Голубой зонтик на пирсе – не знак жажды утолить желание. Это цвет раскаяния. Здесь нет никаких сомнений. Что касается зова плоти, Кодзи вполне удовлетворил его прошлой ночью в Нумадзу благодаря деньгам, которые Юко передала начальнику тюрьмы. С ее молчаливого согласия Кодзи потратил их именно так. Поздно вечером Кодзи показалось мало одной, и он вызвал подкрепление. Девушки поняли, чего он хочет, и испугались. После робких, трусливых ласк он проснулся в гостинице между двумя девушками. В беспощадном свете утреннего солнца, проникавшего сквозь шторы, развел руки в стороны, чтобы коснуться того, что так долго и явственно жило в его сознании. Однако это не потревожило сон его подружек.
Сокрытая внутри жалкая плоть, цветок мирта, облегчающий похмелье, энтропия души, на время обретшей форму, нечто очень далекое и никак не связанное с воспоминаниями и представлениями заключенных.
* * *
Когда Кодзи сошел на берег, Юко увидела перед собой молодого человека – более бесшабашного, чем прежде. Он немного похудел, но нисколько не утратил прежней энергичности. На нем был летний пиджак и рубашка с расстегнутым воротом, и он весело помахал рукой. В другой руке он держал небольшую сумку.
– А ты не изменился, – сказала Юко вместо приветствия, сдвигая зонтик вбок. В тени зонта ее бессменная темная помада отливала виноградным блеском.
– Прежде чем идти в дом, я хотел бы немного поговорить, – произнес Кодзи слегка охрипшим голосом.
– Да, было бы неплохо, но в деревне нет ни одного кафе.
Неторопливо описав круг корзинкой, которую держала в руке, Юко обвела взглядом окрестности. На берег сошли всего два или три человека и быстро покинули пирс в сопровождении встречавших. «Рюгу-мару № 20», не теряя времени, развернулся и направился к выходу из бухты; за ним тянулся волнистый кильватерный след и поднялась легкая волна.
– Это в другую сторону, но, может, пройдем вдоль берега подальше? Там есть полянка и тенистые деревья. Можно будет спокойно поговорить.
Пока они шли, Юко не оставляла тревога: не ошиблась ли она, взяв на себя ответственность за брошенного всеми парня. Хотя, принимая такое решение, она не испытывала беспокойства. То, что она ощущала теперь, было, очевидно, неким предчувствием.
Начальник тюрьмы упрекнул Юко в легкомыслии и сказал, что никогда не слышал, чтобы члены семьи жертвы становились поручителями преступника. Похоже, он принял решение Юко за сентиментальность.
– Я считаю, что должна так поступить. В конце концов, он совершил это ради меня, – сказала она.
Начальник тюрьмы пристально смотрел на стоявшую перед ним нарядно одетую женщину. «Какое непомерное самомнение, – думал он. – Порой у женщин возникает желание глубоко вникнуть в обстоятельства преступления. Такое случается нередко. А эта дама хочет стать драматическим и эстетическим олицетворением совершенного преступления». Самомнение, готовое затянуть в свои глубины мир, можно в каком-то смысле назвать зачатием духа; мужчинам в этом процессе места нет. Скептичный взгляд начальника тюрьмы выдавал его мысли: «Эта женщина хочет зачать всё. Она пытается вместить в свое теплое чрево и преступление, и долгое покаяние, и трагедию, и большие города, где скапливаются мужчины, и даже истоки всех человеческих поступков. Всё…»
* * *
Они молча шли вдоль берега. На спокойной глади залива покачивалась тонкая радужная пленка машинного масла. В самой глубине бухты скопился мусор: какие-то деревяшки, гэта[4], электрические лампочки, консервные банки, щербатая миска, кукурузные початки, один резиновый сапог, пустая бутылка из-под виски, а посреди этой мешанины дрейфовала корка от небольшого арбуза, чья бледно-оранжевая мякоть переливалась на солнце.
У памятника дельфину Юко указала на поросшую травой впадину на склоне холма:
– Время обеда. Есть сэндвичи. Давай перекусим и поговорим.
Кодзи взглянул на нее с подозрением. Имя готово было сорваться у него с языка, но произнести его не получалось. Юко смотрела на нерешительный рот Кодзи, и ей казалось, что она видит перед собой другого человека, не такого, как раньше. Он стал кротким, смиренным, он отрекся от самого себя. Настолько, что это выглядело неприятным и противоестественным.
– А-а, ты о нем… – Юко угадала, что хотел сказать Кодзи, и пояснила бодро: – Он сегодня дома, пообедает один. Так лучше, чем если бы вы сразу встретились. Конечно, он очень тебя ждет. Он тоже стал тихий, спокойный. Прямо как Будда.
Кодзи смущенно кивнул.
Они добрались до поляны, на которую указывала Юко. И хотя вид на залив отсюда открывался замечательный и солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву, услаждал душу, вокруг было не так тихо, как представлялось издали. Внизу, у берега залива, люди выволакивали на берег рыбацкие баркасы. Там же стояли хижины корабельных плотников, что трудились сейчас над отделкой судов: вверх по холмам поднимался стук их молотков, и жужжали, как пчелы, механические пилы.
Юко достала из корзины большую салфетку, расстелила на опутанной вьюнком траве, разложила сэндвичи, поставила термос с чаем. Ее гибкие пальцы двигались спокойно и естественно, хотя выглядели уже не так, как в прошлом, – потемнели от загара, по краям ногтей появились заусеницы.
Глядя на эти плавные, свободные движения, Кодзи никак не мог решить для себя загадку: что же кроется за добросердечием Юко? Оно явно происходило не из опасения обидеть бывшего уголовника. При этом Юко совсем не испытывала благоговейного страха перед преступлением, как того обычно требует общество. Она была бесконечно уязвима и беззащитна, однако встретила Кодзи без присущей женщинам эмоциональности. В ее поведении не проскальзывало ни намека на близость, сопровождающую соучастие в преступлении, ни излишней фамильярности, свойственной женщине, находящейся в любовной связи с мужчиной. В ней ничего не изменилось – ее отношение к Кодзи оставалось таким же, как до инцидента.
В это мгновение Кодзи понял, что ему не следовало приезжать сюда. Но жалеть об этом было
