Моей бедной матери нечего было противопоставить напористому красноречию преподобного Чарлза Лоринга Брейса. Он обрушил на нее рассказы о том, сколь страшная судьба ждет и нас, и ее, если мы не отправимся с ним.
– Сударыня, ведь они – малые дети Христовы. Не стремитесь в стан тех невежд, из-за которых растет класс беспризорников, несущих с собой преступление и распад. Это богоугодное дело – увезти вашу троицу туда, где тепло и покойно, где горячий сидр, рагу из бычьих хвостов, новые башмаки и зеленая травка вокруг.
И вскоре мама уже благодарила его сквозь рыдания:
– Мистер, благословенны будьте за то, что думаете о таких бедных душах, как мы.
Мы смотрели, как она трясет головой, беспокойно возится в постели, пытаясь встать.
– Какой замечательный господин, – бормотала она, стараясь расчесать волосы пальцами здоровой руки.
Да, он сыграл свою роль замечательно. Христианские гимны, беспрестанные поминания Господа Бога. Не буду отрицать, что он был добр. Еще как был. И хотел как лучше. Также не буду отрицать, что он спас жизнь многим сиротам и юным изгоям. Он помог тысячам людей, тем и прославился. Я только хочу сказать, что Брейс был сортировщиком, этаким высшим судией. В тот день он забрал нас от матери и определил нашу судьбу, взял за шкирку, словно котят, и бросил в мешок. Никогда ему не прощу, хотя и сама стала кем-то вроде сортировщика.
Глава вторая
Пристанище
За булочной на углу Бродвея и Кэтрин-стрит мистера Брейса поджидал собственный экипаж с кучером, закутанным по самые уши. Мы были так потрясены, словно за нами прикатила хрустальная карета. Мама с трудом забралась внутрь и без сил упала на сиденье. Джентльмен подсадил нас и устроился рядом с ней.
Миг – и мы тронулись, провожаемые завистливыми взглядами окрестной нищеты. Знаю, что они подумали, вот, дескать, едет взбалмошный богатей и его милая семейка. Мы смотрели на них из-за занавесок и улыбались, будто наевшись сливок. Вы можете сказать, что мои будущие причуды – то, что газеты называли шиком, – родились в эту минуту. Я подумала: так вот что испытываешь, когда проносишься в карете мимо толпы плебеев. Прекрасно.
Но радость была подпорчена тревогой за маму. Да тут еще зловещая любезность джентльмена, светлые глаза которого так и шарили по углам, словно стараясь что-то найти.
– Куда вы нас везете? – спросила я.
Точно в ответ, экипаж остановился перед массивным каменным зданием. «Госпиталь Бельвью» – гласила надпись над входом.
– Вы, юные путники, должны подождать здесь, пока я отведу вашу маму к доктору, – сказал джентльмен.
– Нет, мы пойдем с вами! – крикнула я. – Почему нам нельзя?! Мама!
– Вы должны слушаться мистера Брейса, – дрожащим от слабости и боли голосом прошептала мама. – Если он так же хорош, как его речи, мы снова встретимся на Черри-стрит, когда я поправлюсь.
– У меня слово не расходится с делом, сударыня, – сказал он, – можете мне всецело довериться.
– И, Экси, послушай, – продолжала мама. – Ради Бога, обещай, что позаботишься о нашем Джозефе и нашей Датчесс. Не отпускай их от себя, ты поняла?
– Обещаю, мама! – с жаром сказала я.
Мистер Брейс помог ей выйти, мама оперлась на его руку, и они скрылись в сером здании. Шесть глаз неотрывно смотрели на нее. Никакой торжественности, никаких прощальных истерик. Мы не плакали, не бросались маме на шею, мы упрятали свои страхи поглубже и повели себя так, как полагается вести послушным детям. Ноги нам укрыли теплым пледом, вскоре мы пригрелись в экипаже и задремали.
Разбудил нас грохот колес по булыжнику. Мы опять куда-то ехали, но мамы с нами не было.
– Где она? – напустилась я на мистера Брейса.
– Доктор должен как следует осмотреть ее травму. А вам надо подыскать местечко для ужина и ночлега.
Датчи вцепилась в мою руку, а Джо у меня на коленях расплакался.
– Пустите детей, – ласково произнес мистер Брейс.
– Нас и так пустили неведомо куда! – крикнула я. – Вы забрали у нас маму, можете не рассказывать сказок!
– Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное[12], сказал Господь наш Иисус Христос.
– Это вы сами придумали!
– Мною движет только желание помочь несчастливым милым детям.
«Этот Брейс – злой демон, – подумала я. – Увезет нас в горы, превратит в капусту, сварит и съест». За окном мелькали незнакомые улицы. Мы нервничали все больше. Наконец экипаж остановился перед зданием с роскошным подъездом и колоннами с бороздками; башню венчал флюгер в форме петуха. Вокруг лежал снег, чистый и пышный, как пивная пена.
– Что это за место? – спросила Датч. – Вы здесь живете?
– Это, юная леди, сиротский приют «Маленькие Розы».
– Мы не сироты! – возмутилась я.
– Разумеется, нет, мое страстное дитя! – Голос его истекал медом. – Вы поживете здесь, пока мама не сможет снова о вас заботиться.
Едва волоча ноги от страхов и усталости, мы прошли в дом, и Брейс представил нас даме, миссис Риардон. Она была вся накрахмаленная, на белом фартуке ни складочки, волосы собраны в тугой узел на макушке. Кроме того, такого зада мы не видели никогда, ни у одной живой души. Ну просто отдельный континент. Но тут мы переключились на другое – столько вокруг было диковинного: сияющая полировкой лестница, высоченные потолки и каменный мальчик с каменной розой в вестибюле.
– Фамилия этих шельмецов Малдун, – сказал джентльмен. – Я нашел их едва живыми от холода на Кэтрин-стрит.
– Бедные агнцы.
– Дома у них, можно сказать, нет, – зашептал он, наклонившись к ней. – Вокруг порок и деградация. Мать я отвез в «Бельвью». Прогноз пессимистичный.
Пессимистичный. Незнакомое слово наполнило меня ужасом, но я не успела спросить, что оно значит, – мистер Брейс уже махал нам рукой в кожаной перчатке. Мы остались в приюте, о котором на Черри-стрит шла дурная слава: судачили, что здешние воспитательницы продают детей в рабство!
Миссис Риардон отвела нас в просторную комнату – роскошную залу, уставленную столами. За каждым столом сидели одинаково одетые дети и брякали вилками, пока кто-то не позвонил в колокольчик и не стало тихо. Глаза всех этих отмытых сироток обратились на нас, и я, как наверняка и все вокруг, вдруг осознала, какие мы гадкие, грязные, провонявшие нищетой. Да разве можем мы сесть рядом с ними?
– Возблагодарим Господа, – провозгласила миссис Риардон.
Словно некий замечательный механизм, сироты сложили ладошки и склонили головы. Мы сделали то же самое и забормотали в такт молитве.
– Аминь, – хором произнесли дети, и гул стих.
– Вы откуда? – спросила одна девочка. Роста она была огромного, со взрослого мужчину. На ее длинном лице краснели прыщи.
– Черри-стрит.
– Меня звать Мэг. А тебя?
– Экси Малдун. А это Датчи, моя сестра.
– Ха! – выкрикнул грубоватого вида мальчишка, явно считающий себя красавчиком. – Экс и Датч. Что за придурочные имена?
Отвечать я не стала. Датчесс Малдун звучало прямо по-королевски – так сестру назвал папа. Меня он именовал «наша милая Энни», а Экси меня прозвала мама. Я только ожгла взглядом этого здоровенного болвана. Чернявый, с массивным подбородком и кривоватыми зубами.
– Экс Малдун, – продолжал он. – Экс-девчонка.
– У тебя бульдожья морда, – сказала я. – Тебя звать Бульдог?
– Чарли, – ухмыльнулся он.
– Нет, Бульдог, – улыбнулась я долговязой Мэг.
– Не связывайся с ним, – негромко сказала она. – Чарли тут всеобщий любимчик, воспитательницы от этого проныры без ума. Случись что, они тебе устроят веселую жизнь.
Слушая наш разговор, Датч было расплакалась, но скоро стихла, учуяв ужин. Перед каждым из нас поставили миску с супом, в котором были и морковка, и картошка, и золотистые кольца куриного жира. Джо сидел у меня на коленях и что-то курлыкал себе под нос. И вскоре нам уже казалось, что нет на земле места лучше, чем приют. Но тут появилась миссис Риардон и двинулась к нам, раскинув руки:
– Дай-ка мне мальчика. Он будет спать в яслях.
– Это наш брат. Он будет спать с нами!
Но карга уже подхватила его. Я вцепилась Джо в ноги. Миссис Риардон попыталась отобрать у меня малыша. Мы тянули его в разные стороны – словно тянучку. Бедный Джо зашелся в крике.
– Он наш брат! – надрывались и мы с Датч. И тут я что было сил ударила миссис Риардон. В мгновение ока еще две дамы в передниках схватили меня.
– Не ребенок, а дикая кошка! – крикнула миссис Риардон. – Угомоните ее.
– PUGGA MAHONE, alla yiz, – прошипела я, что по-ирландски значит «поцелуй меня в задницу».
