Я не собираюсь сам восхвалять себя, но одно я все-таки должен сказать: пока я был для этих людей богом, им на самом деле поразительно везло. Поймите меня правильно: я отнюдь не утверждаю, что уверен в этом… Они выиграли битву с соседним племенем, что доставило мне изрядную толику подношений, которых я поистине не жаждал. Их рыбная ловля стала прямо чудесной, а урожай на редкость богатым. Разгром нашего брига они также приписали одному из моих благоволений. И должен все-таки заметить, для такого новичка в деле, как я, это были совсем не плохие достижения. Вы, может быть, не поверите, но почти четыре месяца я был желанным богом у этих ужасных дикарей.
Что же я смог поделать, скажите на милость? И свою резину я, однако, не все время таскал на себе. Я заставил их устроить мне особое святилище, втолковать им что было дьявольски трудно; объяснять им каждый раз мое желание было сущей мукой. Пользоваться их языком? Но до этого я, без сомнения, унизить себя не мог. А вбивать им в голову одними только жестами — тоже не годилось. И вот я начал рисовать на песке картины, затем садился около и орал, и ревел, как бешеный. Иногда они все исполняли так, как мне хотелось, а иногда как раз наоборот. Одно могу сказать, в готовности у них недостатка никогда не было. Все время я ломал голову, как же мне все-таки покончить с этой историей? Каждую ночь, до рассвета, в полном снаряжении отправлялся к такому месту, откуда мне был виден канал, где лежал «Океанский Пионер». Однажды лунной ночью я рискнул было проникнуть туда, но водоросли, скалы и темнота мне помешали. Обратно я вернулся только среди бела дня и всех моих черных дураков нашел на берегу: они молились, чтобы их морской бог опять к ним возвратился! После всех моих блужданий и поисков я был до того утомлен и обозлен, что, увидев их радостную суету, с величайшим наслаждением отколотил бы всех до одного. Чорт возьми! Не терплю я подобных церемоний и все тут!
А затем явился миссионер. Ох, уж этот миссионер! Это было однажды в полдень. Я был в параде и восседал на старом черном камне святилища, когда он пришел. Сперва я услышал гвалт и крики, а затем его голос, говоривший с переводчиком. «Вы поклоняетесь камню и дереву!» — сказал он. И с быстротой молнии я понял, что мне грозит. Одно из моих окошечек было открыто для моего удобства, и, прежде чем подумать, я тут же выпалил: «Дерево и камень? — сказал я. — Подите-ка поближе, уж я вам протру глаза!» Сначала кругом сделалось совсем тихо, затем поднялся еще больший крик и ропот, и в эту минуту он появился с библией в руках — как уж это у них водится — маленький, песочного цвета человек, с очками на носу, шлемом на голове. Могу себе все-таки польстить, что, восседая у себя в тени с моим медным шаром и громадными глазницами, я ему здорово импонировал.
— Ну-с, — сказал я, — как идет торговля хлопком? С обращением же меня в веру держись-ка подальше!
Да, хорошенькую сыграл я шуточку с этим миссионером! Парень он был совсем неотесанный и держать себя с таким человеком, как я, совершенно не умел. Он спросил, почти задыхаясь, кто же я такой. Если он хочет это узнать — отвечал я, — то пусть прочтет у моих ног надпись на земле. Он в самом деле так и шлепнулся на землю, чтобы прочесть ее, а его переводчик, такой же суеверный, как и все остальные, счел это актом поклонения и, точно мешок с мукой, повалился рядом с ним. Чернокожие мои разразились восторженным воем, и с тех пор в моей деревне никакие миссионеры никогда не могли провести своего святого дела.
Правда, я поступил по-дурацки, отогнав подобным образом этого малого. Будь я тогда хоть наполовину в разуме, я рассказал бы ему о сокровище и предложил действовать со мною за компанию. Он согласился бы, — в этом я совершенно не сомневаюсь. Каждый ребенок, дай только ему время, понял бы, какая связь между мною и «Океанским Пионером». Восемь дней спустя после его отъезда, я вышел поутру и увидел «Родину», судно подъемной компании из Стар-Рейса, шедшее вверх по каналу ради тех же затопленных денег. Вот как закончилась вся эта проклятая история и все мои напрасные старания! Гром и молния! И был же я зол. И вдобавок точно пугало огородное, в старом, вонючем дурацком одеянии! Четыре месяца!
И снова загорелый принялся отчаянно ругаться.
— Подумайте только, — сказал он, до некоторой степени опять овладев ясностью разговорной речи. — Сорок тысяч фунтов золота!
— А возвращался ли опять тот маленький миссионер? — спросил я.
— Ну, конечно, чорт бы его побрал. Он клялся, как сумасшедший, что в боге сидит человек, и брался с большой торжественностью доказать это. Но, шалишь, там никого не было — вторично он получил длинный нос. Всю свою жизнь я ненавидел всякие сцены и длинные объяснения, а потому задолго до его возвращения я убрался оттуда и был уже по дороге домой. Днем прятался в кустах, по ночам крал себе пищу в деревнях, лежащих по пути. Копье было моим единственным оружием. Ни денег, ни одежды. Ни черта. Ничего, кроме моих прекрасных глаз! И за все это едва-едва пятая часть в восемь тысяч фунтов золота. Но что уж тут говорить. Чернокожие отплатили ему — слава богу! Без сомнения, они решили, что это он отнял у них их счастливого бога.
