Читаем без скачивания Потерянный - Семён Плоткин

–Простите кто-кто,– переспросил доктор Антонио.

–Арон Гринберг. Вы разве не знакомы?

Вот и заступайся после этого за человека – доктор Антонио в сердцах бросил трубку. А скандал потушили, выпустив письмо, которое размножили и разослали всем работникам больницы, с пожеланием – “… соблюдать коллегиальность и понимание важности совместной работы“.

Общее примирительное настроение испортила местная газетенка “Голос городка”, обычно публикующая отчеты о поездках мэра по городам побратимам, вечеринках “золотой молодежи” в элитном баре “Карнавал”, мелкую уголовную хронику и существующая за счет объявлений девочек по сопровождению и продаже недвижимости. Презрев рамки провинциального приличия, газетка, в рубрике “нам пишут”, откликнулась письмом, страдающего обывателя, пролежавшего с подвернутым голеностопом, после неудачного удара по мячу в воскресной игре дворовых команд, на носилках в приемном покое лишние полчаса и за это время осознавшего всю глубину опасности не дождаться своей очереди на пересадку почки или умереть от прободной язвы желудка так и не получив гарантированный бумажный пакет с гамбургером. “Что может хотеть от нашей славной больницы такой маленький человек, как я,– вопрошал читатель,– если судно ему подаст безмолвная филиппинка, живот помнет равнодушный швед, флегматичный датчанин заглянет в горло, сердце прослушает педантичный немец, а по коленке постучит высокомерный поляк?! Он может быть спокоен только в одном – на тот свет его благословит, прочтя поминальную молитву, еврей! “

–Я возмущен!– обиделся ординатор Сержи, отбросив газету,– могли бы и обо мне написать соответственно – “темпераментный итальянец видит суть каждой женщины! “

–Разбивая их сердца!– улыбнулся доктор Антонио,– Скажите спасибо, что Вас не вспомнили – крику было бы больше!

Гринберг снял с головы ермолку, с грустью глянул вовнутрь на прилипший седой волос, дунул на него и убрал в шкаф вместе с талесом.

–Может быть это пустая формальность, но я изменился. Наверно, старею, – смущенно объяснял он, словно задержанный на месте преступления,– Стараюсь не путать мясное с молочным, перестал летать по субботам. Вы спросите – зачем мне это?! Затрудняюсь ответить. Когда мне желают – “жить до ста двадцати лет“ я теряюсь – воспринимать это, как доброе слово или проклятие?!

Доктор Антонио обрадовался, что не первым начал разговор и сказал устало, с чувством законченного дела,– “Мне тут ночью оперировать пришлось. Надеюсь, ничего особенного…“

–Да, конечно,– пожевал губами Гринберг,– Я видел препараты синьоры Розалия в холодильнике. Хочется верить, что Вы теперь надолго избавились от этой ужасной и несчастной женщины.

–Не я один, общество! Плюс сама синьора Розалия, хотя этого она не поймет и будет плакаться, что ей теперь урежут пособие по многодетности.

–Рассуждая так, Вы приобщаетесь к высоким материям, коллега!

–Иногда по ночам забредают в голову интересные мысли.

–Ну, в таком случае, могу дать разумный совет,– улыбнулся Гринберг,– возьмите ручку и выразите их на бумаге. Потом положите в стол. Потомки найдут, прочтут, понюхают и решат чем пахнет ваша гениальность – уксусом или хорошей выдержкой!

Чуть было, не поперхнувшись предложенным чаем, доктор Антонио смахнул с халата бурые капли, оставившие следы. Гринберг повторил то, что он сам уже сказал сегодня утром. Произнесенное дважды за одни сутки, это не случайное стечение обстоятельств. Доктор Антонио верил в предопределенность событий. Почему бы не попробовать?! Профессор Моргани собирался писать мемуары. “Я слишком много повидал на своем веку,– говорил он, обнимая за плечи молодых сотрудников, – Видел многих сильных мира сего в исподнем и без. Мне есть, чем поделится с потомками. “ Он показывал томик с пожелтевшей фотографией писателя в пенсне и с клиновидной бородкой, называя его препаратором человеческих душ, и очень рекомендовал почитать.

–Достиг вершин литературы, а начинал с историй из клинической практики. Вот так-то, мой юный друг.

Доктор Антонио поморщился, стараясь вспомнить фамилию писателя. Прошлым летом, они с Дианой ходили на спектакль столичной антрепризы, наделавший много шума.

–Из-за твоей нерасторопности мы пропустим “Чайку“! – горячилась Диана,– Все уже заказали билеты!

По случаю выхода в свет она обновила свой гардероб розовым платьем с бантом на спине и со шлейфом до пола. Доктор Антонио готов был, провалится под землю, стоя рядом с супругой в фойе театра, но, оказалось, что в наряде Дианы нет ничего предосудительного. Пользуясь случаем, все видные дамы городка решили показать себя, но, дальше открытых плеч, ажурных накидок, и искусственных цветов в лифе, фантазия не пошла. Фурор произвела супруга владельца банковской конторы “Международные инвестиции“ сухопарая Джейн Гиблоу, явившаяся слегка обернутая в черные переливающиеся серебром меха с ярко сверкающим бриллиантом в пупке. С невозмутимостью и экстравагантностью характерной для представительниц Туманного Альбиона, госпожа Гиблоу прохаживалась в сопровождении своего невысокого, с округлым брюшком финансиста, мужа глядя поверх голов и широко отводя острые локти с шелковым платком.

–Мои комплементы женщине, которая в её годы может публично обнажаться,– оценил доктор Антонио, задержав взгляд на ровных шашечках брюшных мышц.

–Твоя мама,– фыркнула Диана,– сказала бы, что драгоценности носят в ушах, на шеи, но не на заднице.

–А ты бы сказала,– парировал доктор Антонио,– что не можешь так одеваться потому, что муж не покупает тебе песцов.

Диана надулась и отошла к группе активно общающихся женщин. Доктор Антонио не знал их, но догадался, что с некоторыми встречался в своем кабинете. Грузная госпожа, в черных кружевах, с землистым цветом лица, проступающим сквозь румяна, приветливо улыбнулась ему, и он, кивнув в ответ, вспомнил, что оперировал её по поводу миомы.

Гринберг сидел в кафе, изучая программку.

–Эта уже третья “Чайка”, которую мне предстоит смотреть,– подытожил прозектор,– В первой я даже участвовал, занимаясь в студенческой самодеятельности. Моих творческих способностей хватило для подъёма занавеса и создания шумов, подчеркиваю – шумов, а не голосов, за сценой. Потом девушка, которая предполагала, чтобы я сделаю её предложение, затащила меня, прячась от дождя, на постановку … чью – запамятовал…. Вот она, проходящая слава! Мне было не интересно, я хотел, когда дождь прошел, продолжить шататься в обнимку по улицам. Моя спутница, сказала, что такая романтика ей надоела и осталась одна. Теперь я здесь из глубокого уважения к высокому искусству, чувства причастности к выдающимся событиям в нашем городе и элементарной скуки, проще – театральный завсегдатай!

Прозвенел звонок. Билетеры засуетились, приглашая в зал. Занавеса не было. По пустой сцене, не обращая внимания на рассаживающихся зрителей, ходили люди в невзрачных свитерах, вынося и расставляя стулья и столы. Доктор Антонио подумал, что работники сцены не успели подготовиться к спектаклю. Постепенно зал успокоился, даже раздались отдельные хлопки, а стулья продолжали вносить, выносить, ставить и переставлять, только грубо сколоченной табуретке никак не находилось места и её даже побросали за кулисы и обратно. Доктор Антонио заерзал. “Это новое, оригинальное прочтение,– шепнула ему в ухо Диана,– Говорят очень смелое и откровенное“.

–Значит, остался голый сюжет, и появилась голая женщина.

–Ты – неостроумный циник,– Диана отодвинулась, но, в подтверждении его слов, возникла девушка, прошедшая к авансцене. Не спеша, излишне извиваясь, она стянула через голову узкое, как чулок, платье грубой вязки и замерла, обнаженная, в луче прожектора, раскинув руки.

Актеры оживились, некоторые забегали, ломая руки, хватаясь за голову, произнося длинные монологи. Девушку стали одевать, обматывая, то розовевшими, то зеленевшими, то темневшими лентами бесплотной материи. В самые патетические моменты, по замыслу авторов постановки, героиню поднимали на тросе, и она пролетала над головами, шурша синтетическим белыми рукавами – крыльями. В конце спектакля, спеленованная этими рукавами, как в смирительную рубашку, её унесли вместе со столами и стульями, только поверженная грубая табуретка скрипуче каталась в одиночестве. Раздвинув задник сцены, вперед вышел мужчина с пепельными волосами до плеч (“Это режиссер“– догадалась Диана). Режиссер, указующим жестом римского императора, поднял руку, блеснув перстнями на растопыренных пальцах. Повинуясь ему, все подняли головы, и раздался сдувающий шум ветра. “Не Гринберг ли так свистел?! “– подумал доктор Антонио. Хлопнул выстрел, по проходу тонкой струйкой потянулся дымок, запахло паленой бумагой. Неровно зааплодировали, крикнули “Браво“, актеры стали выходить на поклоны. Героини среди них не было.