Какую к шутам хозяйку? Какая я им хозяйка? Не смогла защитить, — думала я. Соображала, как решить ситуацию по-другому, без поджогов и стрессов.
Придется платить.
Другого выхода я не видела. Не сидеть же все время в офисе. Если сидеть, то что?
Прошлая встреча с охранителями-просителями обошлась. Два настойчивых вымогателя просили, наставив на меня пистолет.
Скорее всего, игрушечный. Настоящий? Не может быть. Нет. Так я себе решила. Было все равно страшно. А вдруг настоящий?
Нахально требовали деньги. Небольшие. Каждый месяц. Крыша. Отказалась. Достали пистолет.
Что взыграло во мне? Вечное мое нежелание подчиняться насилию. Большая эбонитовая пепельница стояла как раз под рукой. На столе. Схватила. Круглый шар поместился ровно. Я ее очень любила. Вулканическая прорезиненная порода приятно касалась, когда задевала случайно, принимая кого-нибудь важного. Помогало расслабиться. Очередная бесчисленная проверка. Картинно стряхивая пепел, передыхала. Брала паузу. Успокаивалась.
Эбонит холодом отдавал в дрожащей руке. Заорала. Эбонит полетел в стену. Звякнул. Разбилась любимая пепельница. Вдребезги. Адреналин. В тот момент я, наверное, пулю бы остановила. Такая сила во мне взыграла. Я этой силы раньше не знала.
— Пойдем, Колян, она сумасшедшая.
Просители испугались меня. Я же себя такой и не знала.
О чудо! Ушли. Я не могла поверить. Единственный осадок в душе остался. Мои сотрудники стояли за дверью, прислушиваясь, как я громко кричу. Никто не пришел. Не спросил, чего я как ошалелая. Может, помощь нужна.
Ни один.
Случай представился испытать им обратное.
Меня не было. Пришли к ним.
Удивительно. Откуда в стране, которая товарищество, братство вскармливала с молоком матери, появилось столько насильников? Внешне весьма положительной, миролюбивой. Откуда все эти ребята, в основном молодые, с бритыми затылками чисто, в одинакового покроя, по моде, кожаных куртках. Черных. С шатающимися по лицу желваками. В реальной жизни. Раньше на диком Западе в кино видели. Капитализм. Им положено.
Мы всей страной, Советским Союзом строили счастливое будущее. Вот оно. Что построили. Ко мне пришло. Стало ходить регулярно, предлагая защиту, прося определенные суммы помесячно.
— С какой стати Вы. Мужики. Просите у меня. У бабы, как тогда называли женщину. Просите деньги. Не заработать самим?
Лишняя песня.
— Такая жизнь пошла. Не мы такие. Поняла?
Взяла трубку старого, доставшегося в наследство Райпищеторговского аппарата. Неудобная черная трубка с большими дырочками посередине круглых наушников.
— Я на месте. Идите.
Пришли.
Сколько их. Столько не приглашала.
Никто не спрашивал. Ковбойские двери вертелись туда сюда. Вперед. Лысый затылок. Назад. Еще один.
Мой компаньон на сей раз решил дело по-своему. Первый раз меня захотел защитить мужчина. Согласилась. Сказал, сам разберется. Не бабское дела. С бандюками. Языка их не знала. Мой звучал для них не совсем убедительно. Компаньон знал язык. Как оказалось, манеры тоже. Мог разговаривать на соответствующем уровне. Доходчиво.
Мы с сотрудниками затаились на кухне. Подглядывая в окно раздачи. Тихо подглядывая в него. Что не слышно было. Договорились. Двери разблокировали. На улице слышался рев стартовавших машин. Поношенные. Ревели жутко. Черные мерседесы тонированными стеклами отразились в витрине. Один перед другим. Красовались мифической силой. Друг перед другом, взрывая моторы черным облаком солярного дыма. Бампер в впереди стоящего.
Они победили. Пришлось платить. Сказали:
— Они отморозки. Могут поджечь. Победили. Платить.
Позже произошло все значительно хуже. Серьезнее. Я попала своей настойчивостью и упорством в сферу интересов большого авторитета. С ним спорить страшно совсем. Он не понял моих шуток. Пообещал расправиться. Пришлось уносить ноги. Свои. Семьи. В другую страну. Здесь он нас все равно нашел бы.
Мне еще года три в новой стране снилась моя ковбойско-техасская дверь. Стриженые, ровные с шеей затылки, обрамленные черным кожаным воротником.
Позже поняла. Извлекла соответствующий положительный урок моих страшных опытов. Я прошла экстерном тогда почти все, что полагалось мне в этой жизни. Истины, которые я открывала себе собой, оказались бесценны.
Не плачь.
Не бойся.
Не проси.
Боишься? Не делай.
Сделал? Не сожалей.
О прошлом.
Покайся.
Поблагодари за опыт.
Прости.
Положение все равно случится. Придет так. Иначе. Шарик круглый. Будь верен себе во всем.
Не ведись ни на чьи, даже, казалось бы, верные предложенья. Внутри не согласен. Не кликает. Не ведись. Любой авторитет мира не знает лучше меня самой, что нужно, полезно во всех смыслах узнать именно мне.
Прожить.
Верь себе, своим урокам, выбранным для проживания. Много полезных Истин, понятых тогда, ощущаются верными до сих пор.
Страха нет. Будущего тоже. Все Сейчас.
Не боюсь директоров, мохеровых шапок, всех, кого раньше боялась.
Верю себе.
Доверяю Создателю.
Коробочка страхов рассыпалась.
Избылась.
Нет больше.
Здесь. Сейчас. В Моменте. Живу.
Глава 2. Ты ел? Амстердам
Ты ел? Это, собственно, единственный вопрос, который я могла задавать сыну. Еще: как дела?
На первый сын отвечал всегда. На второй мог не отвечать. Когда особенно доставало.
Сын делился, совершенно не интересуясь моими советами. Просто пересказывал, как тяжела его жизнь. Возмущался.
Он не всегда был такой. В Голландию мы приехали, когда ему было восемь. В России мы ходили в элитную школу. Я спохватилась поздно. Школы были все распределены, пришлось идти и просить. Назначилась сумма, я кивнула. Договорились. Сын мог приходить. Бабушка заботливо провожала его утром. Встречала, кормила самым вкусным, что хотел. Сын много читал, участвовал, как все, в праздниках. Шили костюмы. Кота в сапогах, потом волшебника. Мага. Читал стихи Пушкина на пушкинских чтениях в Царском Селе. Замечательный, добрый мальчик.
Все рухнуло в одночасье. Пришлось уезжать. Уносить ноги. Машина, в которой ехали дети утром в школу, на обратном пути врезалась в столб. Навстречу шел большой грузовик. В лоб. Пришлось уступить дорогу. Врезались в столб. Шофер чудом остался жив. Машина вдребезги. Мне позвонили и сообщили, следующий раз будет по дороге в школу.
Захлебнулась страхом. Жутким, когда ничего не соображаешь. Адреса наши, школы, фирмы. Они все знали. По тону было похоже, что не шутят. Пришлось срочно собираться в путь. Здесь места мне больше не было. Любимая Родина выдавливала меня опять. Теперь уже насовсем.
Стала узнавать, как и что. По знакомым. Нашелся добрый человек. Оказывается, по городу искали менеджера для русского ресторана в центре Амстердама. Обратилась. Выслушали. Сразу сказали
— Да.
Стали собираться. Сначала съездила на разведку. Понравилось. Нашла жилье, дорогущее. Нас шестеро, не сразу так найдешь. Нашла. Потом можно поменять. Сейчас нужно было что-то срочно.
Стали укладывать чемоданы, шубы, пожитки на первое время. Зима. Рождество. Праздник.
Граница Родины. Рубежи. С чемоданами стоим, ждем очереди. До конца боялась, поминутно озиралась, как загнанный волк. Вдруг вычислят. Сердце бухало так, что соседи на меня слегка косили глазом. Наверное, я и правда выглядела странно. Возбужденно. Возбужденнее, краснее других улетающих. Картина, корзина, картонка. Маленькую собачонку везла значительно позже. Тоже волновалась.
Беспокоилась за картины. Они официальные, но могли привязаться. Оставлять не хотелось. Нажитое добро, тогда мне так казалось. Мой капитал, с трудом нажитый в странной, страшной, такой увлекательной, недолгой коммерческой жизни. Новые русские.
Я была новой русской. Ошалевшей от выданного кусочка свободы. Больше не нужно было вставать в полседьмого, спешить, тащить ребенка волоком с ранья в садик и в школу. Теперь, правда, вставала еще раньше, работала значительно больше. Но какая огромная разница в ощущениях. Огромная.
Картины не бог весть. На черный день. Хотя я и примерно не представляла, если наступит этот черный, что делать с картинами. Не пойдешь же их на улице продавать. Все равно взяла. Копии, изготавливал художник эрмитажный. Копиист. Копии Дали. Звучит нелепо. Тогда я так не думала. Везла.
Таможенник лукаво улыбнулся. Протянула бумажку. Пропустил.
Сели. Успокоились. Пристегнули ремни. Ух. Обошлось.
Глава 3. Схипхол
Особенно подозрительно, почти недоуменно, смотрел голландский таможенник на сервиз «Мадонну». Он не понимал, зачем такое старье везти с собой. Я согласна, зачем. Маму уговорить не брать оказалось невозможным. Я даже представить себе не могла ей такое сказать.
— Антиквариат?
