Читаем без скачивания Правда и другая ложь - Саша Аранго

Каждый вечер Генри прочитывал новые страницы. Ни одна живая душа, кроме него, не видела ни одной строчки нового произведения, прежде чем оно было готово. Он говорил, нравится ему книга или нет. В большинстве случаев она ему нравилась. Бетти и Мореани садились в его кабинете и принимались читать очередной шедевр, а Генри ложился на диван в соседней комнате и перелистывал «Изноугуд – великий визирь» – лучший комикс всех времен и народов.

Пока Бетти и Мореани читали, в издательстве стояла мертвая тишина. Потом Мореани вызывал к себе начальника отдела сбыта и кричал: «У нас есть книга!» Восемь недель спустя начиналась кампания в прессе. Только избранные журналисты имели право лично получить от Мореани сигнальные экземпляры новой книги. При этом журналисты должны были подписать документ о неразглашении, а потом расхваливать его роман в своих изданиях, подогревая мучительное нетерпение читающей публики.

Марта никогда не сопровождала Генри на публичных мероприятиях. На книжных ярмарках и лекциях Генри появлялся в сопровождении Бетти. Многие считали ее супругой, что вполне могло быть правдой, ибо смотрелись они как идеальная пара.

Генри повсюду встречали аплодисментами и улыбками, навязывались в знакомые и желали счастья. Выглядел Генри при этом совершенно несчастным, так как вообще не любил поднимать шумиху вокруг своей персоны. Такое поведение еще больше возвышало его в глазах публики, особенно ее женской половины – все восторгались его скромностью. Робкие недосказанности Генри были следствием чистой предосторожности, ибо он ни на минуту не забывал, что он не писатель, а мошенник, лягушка, напялившая на себя маску змеи.

К тому же Генри было трудно запоминать все эти дружелюбные физиономии и новые имена. Где бы он ни останавливался, тотчас возникала толпа. Сверкали вспышки, его беззастенчиво пожирали глазами, все время показывали то, что его не интересовало, или рассказывали о вещах, в которых он ровно ничего не смыслил. Он соглашался на короткие интервью, но отказывался говорить о том, как работает. У Генри усиливалось ощущение нереальности происходящего, действительность расплывалась, как попавшая под дождь акварель, – сначала растекаются контуры, а потом пропадает и все изображение целиком. Марта предупреждала его, что успех – это тень, которая зависит от положения солнца. Когда-нибудь, думал Генри, солнце закатится и все увидят, что меня больше нет.

О том, как надо понимать эти произведения, Генри узнал от критиков. То, что романы хороши, он знал и сам; в конце концов, именно он их и открыл. Но насколько они хороши и почему, удивляло его самого. Он жалел многих бедных художников, которых признавали, когда они начинали загибаться от голодных отеков. Он несколько раз хотел почитать Марте хвалебные отзывы самых любезных критиков, но она не хотела об этом даже слышать. Она в это время писала уже следующий роман. Каждая фраза – это крепость. Это предложение нравилось Генри больше всего. Эти слова были набраны крупным шрифтом на клапане суперобложки и принадлежали небезызвестному Пеффенкофферу, ведущему литературного приложения крупной ежедневной газеты. Генри следовало бы поучиться такой краткости и содержательности. Но, увы, у него не было ни того, ни другого. У него вообще не было ничего своего.

III

Смерть великого писателя на мокрой дороге. Резко вильнуть в сторону, коротко оглянуться на прожитую жизнь и кануть в вечность. Генри думал об этом, пока ехал от скал к дому мимо светло-желтых рапсовых полей. Существует ли более трагичная и одновременно нелепая смерть, чем гибель от равнодушного несчастного случая? Для него это была бы самая подходящая смерть. Между прочим, именно такой смертью погибли Камю, Рэндалл Джаррелл и Эден фон Хорват. Хотя нет, этот последний, бедняга, был убит веткой каштана на Елисейских Полях.

Сейчас ему сорок четыре, он находится в зените славы, и смерть сделает его бессмертным. Тайну романов Марта наверняка сохранит. Она продолжит писать и после его смерти, а все новые и новые книги будут гнить в подвале. Все это сильно успокаивало, но все же Генри не желал умирать прежде жены. Пусть даже сейчас. В минуту слабости он об этом и подумал. Нет, на самом деле все проще. Он просто признается Марте, что у него будет ребенок от другой женщины, причем от Бетти.

Генри явственно представил, как обе эти женщины стоят на его могиле. Марта – молчаливый источник его славы – хрупкой и необъяснимой, плечом к плечу с Бетти, Венерой с веснушками, матерью его ребенка. Кто знает, может быть, они поладят и не станут враждовать друг с другом, они ведь такие разные. Между ними будет дитя. Марта сразу заметит сходство с отцом. Сможет ли она когда-нибудь его простить? Интересно, будет ли Бетти хорошей матерью? Скорее, нет. Господи, да какое ему, собственно, до этого дело? На его могиле многие будут плакать, многие станут искренне скорбеть, другие так же искренне радоваться, но самое главное, самое прекрасное состояло в другом: ему, Генри, не придется больше ни с кем говорить, не придется ничего стыдиться, не придется выдавать себя за другого. Ему не надо будет ничего бояться. Это здорово, просто великолепно.

К несчастью, дорога была сухой, да и деревьев на обочине не видно. Темно-синий «Мазерати» Генри был оснащен всеми мыслимыми и немыслимыми системами безопасности. Его подхватит подушка безопасности, детонирующий заряд затянет пояс безопасности. Автомобиль не даст ему умереть. Генри явственно представил себе, как лежит в больнице, присоединенный к аппарату искусственного дыхания. Какое мерзкое зрелище! Генри прибавил газу. Наверное, на скорости 200 километров в час его не спасет никакая система безопасности, попалось бы подходящее дерево.

Зазвонил телефон. Это был Мореани. Генри убрал ногу с педали газа.

– Генри, где ты находишься?

– На трехсотой странице.

– О, как хорошо, как хорошо! – у Мореани была привычка дважды повторять приятные для собеседников вещи. Генри считал это неприятным излишеством.

– Можно уже почитать?

– Да, уже скоро. Осталось, по моим расчетам, страниц двадцать.

– Двадцать? Это фантастика, просто фантастика. Сколько времени тебе на них потребуется?

– Двадцать минут. Через двадцать минут я буду дома и примусь за работу.

Мореани довольно рассмеялся:

– Слушай, Генри, я тут подумал и решил, что мы напечатаем двести пятьдесят тысяч экземпляров.

Генри знал, что Мореани получает деньги не от банка. Не потому, что не мог, а потому что не хотел. Мореани использовал личные средства на печать и кампании книг Генри.

– Ты не хочешь прочесть хотя бы пару страниц? Как бы не пришлось закладывать издательство.

– Мой дорогой, если потребуется, я охотно заложу свой дом, и никогда я не сделаю это с такой охотой, как сегодня. Представь себе, этот Пеффенкоффер просил дать ему сигнальный экземпляр. Ты представляешь – Пеффенкоффер просил? Как тебе это нравится?

Пеффенкоффер, придумавший девиз «Каждая фраза – это крепость», был великаном среди прочих критиков. В этом качестве он извлекал из литературных произведений все плохое и оставлял только хорошее. На него ничто не влияло, он ничему не удивлялся; все самое оригинальное было, казалось, известно ему наперед. Но что бы о нем ни думали, он всегда видел суть и выделял в произведениях то прекрасное, что в них было, и заставлял его сиять неземным светом. Работал Пеффенкоффер в уединении, никто не знал даже, как он выглядел и действительно ли жил, как поговаривали, с мамой.

– Пусть он подождет; сначала почитай ты.

– Само собой! У тебя уже есть заглавие?

– Пока нет.

– Ничего, название мы придумаем. Скажи, когда я смогу приступить к чтению?

Генри заметил на поле оленя и еще больше сбросил скорость.

– Ты опять за свое, Клаус. Не надо на меня давить, чтобы потом не разочароваться.

– Сдаюсь, сдаюсь.

Генри остановил машину на обочине.

– Клаус, я пока не решил, чем закончится история.

– До сих пор ты всегда правильно решал этот вопрос.

– На этот раз решение дается мне с большим трудом.

– Ты говорил об этом с Бетти?

– Нет.

– Поговори с ней, позвони ей, назначь встречу.

– Всему свое время, Клаус.

– Всего каких-то двадцать страниц. Я в волнении, я в страшном волнении. Ну… скажем, середина августа?

– Да, середина августа подойдет.

Усадьба Генри и Марты стояла на высоком холме, окруженном тридцатью гектарами полей и лугов, сданных в аренду окрестным крестьянам. Усадьба представляла собой классический господский дом, фахверк, с амбарами на солидных каменных фундаментах и даже с собственной церковью. Вдоль дороги, ведущей к дому, росли высаженные идеальными рядами тополя. Дикий сад со старыми деревьями не был окружен скучным забором, не имелось никаких запретительных надписей, имя владельца не украшало ворота. Тем не менее вся округа знала, кто здесь живет.