это мы. Во всяком случае, они так говорят. Знаешь, болтовня этого придурка о динозаврах мне вконец наскучила. Уж лучше я поговорю с тобой. Но как ты оказался здесь? И ты, и эта муха. Видно, какой-то сбой в машине. Обязательно скажу Наполеону…
— Кому?
— Наполеону. Он здесь главный. В других местах есть свои Наполеоны, они там тоже главные. Многие из нас считают себя Наполеонами, но только не я. Это, так сказать, распространенный закидон. Но Наполеон, о котором я говорю, — он один на весь Доннибрук.
— Доннибрук? Это же, кажется, психиатрическая лечебница?
— Разумеется. Где еще ты найдешь человека, считающего себя Наполеоном?
Шорти Маккаб закрыл глаза. Никакой разницы: тьма не стала ни светлее, ни темнее. Тогда он мысленно сказал себе: «Я должен непрерывно задавать вопросы, пока не услышу от этого незнакомца что-нибудь вразумительное или пока мне не станет ясно, что я сам свихнулся. Возможно, я действительно свихнулся и нахожусь сейчас в свихнутом состоянии. Но даже если я и свихнулся, в данный момент я все равно нахожусь в аудитории, где профессор Дологан читает лекцию… Или нет?»
Он открыл глаза.
— Давайте попробуем взглянуть на все это под иным углом зрения. Где сейчас находитесь вы?
— Я? Известное дело, в Доннибруке. Это если исходить из понятий нормальных людей. И все мы здесь… ну кроме тех, кто по другую сторону. Понимаешь? А в эту самую минуту… — Голос его стал каким-то сконфуженным. — Я нахожусь в палате с войлочными стенами.
— А я? — испуганно спросил Шорти. — Я что, тоже нахожусь в этой палате?
— Ты? Нет, ты же из нормальных. Сам удивляюсь, и что я увяз с тобой в разговорах? Существует четкая разграничительная черта. Это ты должен знать. Все получилось так из-за сбоя с машиной.
«С какой машиной?» — хотел было спросить Шорти, но вдруг понял, что ответ может вызвать лавину новых вопросов. Наверное, лучше придерживаться какой-то одной темы, пока он не начнет хоть что-то понимать. Возможно, тогда и другие станут понятнее.
— Вы тут говорили про Наполеона и сказали, что среди вас их несколько. Мыслимо ли это? Не может быть двух одинаковых Наполеонов.
— Это ты так думаешь, — насмешливо ответил голос. — И это доказывает твою нормальность. Ты рассуждаешь, как привыкли рассуждать нормальные люди. Но ребятам, считающим себя Наполеонами, чихать на рассуждения нормальных людей. Почему не может быть сотня Наполеонов, если есть сотня безнадежно свихнутых, которым ты никогда не втолкуешь, что это невозможно?
— Видите ли, — сказал Шорти, — даже если Наполеон был бы сейчас жив, он оставался бы единственным Наполеоном. А остальные девяносто девять, в лучшем случае, заблуждались бы, считая себя Наполеонами. Это же элементарная логика.
— Здесь твоя элементарная логика не действует, — раздраженно возразил голос. — Я без конца тебе твержу: мы — сумасшедшие.
— Мы? Вы хотите сказать, что и я…
— Ты ни при чем, успокойся! Когда я говорю «мы», я подразумеваю себя и других, кто находится здесь, а не тебя. Теперь-то ты понял, что тебе тут нечего делать?
— Нет, — сказал Шорти.
Он почему-то совершенно перестал бояться. Должно быть, все это ему снилось, хотя его и одолевали сомнения насчет сна. Зато Шорти был абсолютно, непробиваемо уверен, что он — не сумасшедший. Так ему сказал голос, говорящий с ним в темноте, а тот, кто с ним говорил, хорошо понимал разницу между нормальными людьми и сумасшедшими. Сотня Наполеонов!
— Вы меня очень заинтересовали, — сказал Шорти. — Пока я не проснулся, я хотел бы как можно больше узнать про ваш мир. Кстати, мы еще не познакомились. Меня зовут Шорти. А вас?
— Отчасти я рад знакомству с тобой, Шорти. Обычно вы, нормальные люди, вгоняете меня в скуку, но ты, чувствую, несколько отличаешься от них. Я не стану раскрывать тебе имя, каким меня называют в Доннибруке. Вдруг тебя еще дернет заявиться меня проведать или что-нибудь в этом роде? Зови меня просто Доупи.
— Простите… это имя, кажется, из сказки о семи гномах. Вы считаете себя одним из…
— Ни в коем случае. Я ведь не параноик. Ни одна из моих… маний, как бы ты их назвал, не связана с ложным отождествлением. Обыкновенное прозвище, каким меня привыкли здесь называть. Зовут же тебя в твоем мире Шорти.[2] Так что, мое настоящее имя тебя не касается.
— А какая у вас… мания? — осторожно спросил Шорти.
— Я — изобретатель. В твоем мире меня бы назвали одержимым или чокнутым изобретателем. Я считаю, что изобрел несколько машин времени. И это — одна из них.
— Вы хотите сказать, что я… нахожусь в машине времени? В таком случае это уже кое-что объясняет. Но послушайте: если это — машина времени, причем работающая машина времени, почему вы считаете, что изобрели ее? Я хотел сказать: если она существует…
Доупи засмеялся.
— Но машина времени принципиально невозможна, вот в чем парадокс. Твои профессора быстренько тебе растолкуют, накидав разных ученых слов, почему она невозможна. Они скажут: машина времени невозможна потому, что в одной и той же точке пространства одновременно не могут находиться два объекта. Тогда бы кто-то мог переместиться в прошлое и убить себя тогдашнего. Они нагородят тебе кучу подобных примеров и сделают вывод: машины времени нет и никогда не будет. Только сумасшедший может…
— Однако вы только что сказали, что одна из ваших машин времени находится рядом. Где… где она? Точнее, в каком она сейчас времени?
— Сейчас? Разумеется, в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году.
— В… простите, но сейчас еще шестьдесят третий год. Если только вы не перенесли меня в будущее. Я прав?
— Нет. Я постоянно находился в шестьдесят восьмом году и слушал там эту дурацкую лекцию о динозаврах. А ты влез сюда из прошлого, отстоящего на пять лет. И все из-за дырки во времени. Надо будет обмозговать это с Напо…
— Но где я… где мы оба… сейчас?
— Ты в той же аудитории, Шорти, откуда ты выпал. Но ты находишься там спустя пять лет. Сам можешь убедиться. Давай, протяни руку влево. Туда, где ты когда-то сидел.
— А я сумею… потом вернуть свою руку обратно или опять все будет как сегодня?
— Не волнуйся, сумеешь.
— Ладно, — согласился Шорти.
Он осторожно протянул левую руку. Она коснулась чего-то мягкого, напоминающего волосы. Шорти решил сделать опыт и слегка потянул за них.
Кто-то резко взмахнул головой, и Шорти непроизвольно отдернул руку.
— Здорово ты ее! — давясь от смеха, произнес Доупи.
— Что… что я сделал? — спросил Шорти.
— Да там сидит рыжеволосая девчонка. Смазливенькая такая и все прочее. Она сидит
