Но Тари решилась ответить на них. Да простолюдинка баронету не партия, так она ведь никогда и не планировала замужество — кто её возьмёт с образованием-то! А вот обета воздержания Тари не давала. Эдгар помог бы развеяться: галантный кавалер и обаятельный собеседник. А может и сны на него указывают? И пройдут после их свидания?
Они встретились на ближайшей к театру площади, у самого начала Свойчинской улицы, откуда виднелись часы на пожарной башне. Эдгар пришёл первым, и Тари издалека увидела его, возвышающегося над потоком. Она поспешила навстречу.
— Тари? Да ты выглядишь прямо как клубочек шерсти, — умилился Эдгар, склоняясь к ней.
— Не клубочек, а волшебный клубочек! — торжественно поправила Тари, перекрикивая шум улицы. — Пойдём, покажу тебе дорогу.
И, схватив его за руку, потащила к театру. Эдгар расхохотался, перехватил ладонь Тари поудобнее и в два шага поравнялся с ней. Теперь они шли плечом к плечу. Тари почувствовала себя вдруг совсем легко. Гулять с кем-то, шутить, не думать о будущем было приятно.
Летом театры открывались для широкой публики. Обычно для них строили не слишком устойчивые, зато просторные деревянные здания, где в хорошую погоду почти непрерывно шли выступления. За четверть гроша любой мог зайти поглазеть на актёров. Сидячие места наверху стоили подороже, но оставались по карману даже Тари. Знатные горожане порой заглядывали на летние представления, скрываясь под масками и простой одеждой, им негласно оставляли часть мест в середине.
С первыми заморозками театр переезжал в танцевальные залы театральных покровителей из Больших Домов. Тогда-то и открывался развлекательный сезон для столичных сливок общества. Менялись и актёры, и пьесы, чтобы отвечать вкусам более капризной публики. И вот на такие спектакли попасть было сложнее.
Сегодня представление держал Дом Розуэл в одной из своих городских резиденций. Светлое здание в классическом стиле, со скромной лепниной и четырьмя декоративными колоннами на фасаде, имело несколько входов. У главного толпились люди: пока высокое дворянство рассаживалось по ложам, обладателей билетов попроще не пускали. Эдгар подмигнул и подвёл Тари к торцу здания. Серебрушка покрупнее, и строгий страж у второго входа рассыпается в улыбках и пропускает «гостей мэтра постановщика».
— Хочешь познакомиться с ним? — предложил Эдгар, когда они шли по ярко освещённым коридорам, украшенным росписью со сценками из мифов. — Он, верно, сейчас рвёт на себе волосы, как и всегда перед премьерой. Презабавно.
— Жалко его тревожить. Поздравим после, — в помещении головная боль начала возвращаться, и Тари хотелось скорее снять колючий платок.
— А после не пробьёмся. Думаю, он будет безбожно пьян и окружён прелестницами, — ответил Эдгар, но настаивать не стал.
Просторную бальную залу с высокими потолками освещало три огромных позолоченных люстры. Изнутри особняк Розуэл оказался менее сдержанным, чем снаружи. Четверть залы занимали подмостки, закрытые сейчас красным бархатным занавесом, остальное заставили рядами одиночных кресел, самых дешёвых, какие только водились в Доме Розуэл. И всё равно эти кресла были дороже всей принадлежащей Тари мебели. Со второго этажа высокопоставленные гости попадали в ложи, из которых просматривалась вся зала вместе со сценой. Ложи почти не освещались, а потому любопытным сплетникам в зале не удавалось разглядеть лиц особых зрителей. Пол застелили простыми коврами, чтобы гости не скользили и не портили драгоценный паркет.
Места им достались действительно удачные: в конце четвёртого ряда. Достаточно близко, чтобы слышать даже лёгкий шёпот на сцене, и достаточно далеко, чтобы на тебя не уронили случайно реквизит. Тари выбрала самое крайнее место — не хотелось соседствовать с незнакомцем. Она сняла плащ и накрыла им кресло, скрутила из платка подголовник.
— Клубочек гнездуется, какая прелесть, — Эдгар погладил её по голове, а Тари клацнула зубами в ответ, изображая ярость. Потом села и призналась:
— Если пьеса не будет действительно блестящей, сбегу. Или засну. Прикроешь меня.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Сбежим вместе, так романтичнее, — он взял её за руку и склонился, как бы целуя.
До начала спектакля Эдгар развлекал её историями о том, как его приятель-постановщик пришёл к идее пьесы. Тари смеялась. Зал постепенно наполнялся, и соседи посматривали на шумную пару с недоумением. Эдгар уселся рядом, продолжая рассказ уже шёпотом. Егодыхание щекотало шею, и Тари будто немного захмелела. Хотелось почему-то глупо хихикать и смотреть в его голубые глаза. Но уже поднялся занавес.
Пьеса оказалась консервативной. Тари узнала несколько религиозных сюжетов, переложенных на современный лад. Поначалу её позабавили перевоплощения: Ния Милосердная стала раздражительной герцогиней, покровительствующей госпиталям, гневный Зоркс — заносчивым магом воздуха, певуньи и прислужники обратились своенравной челядью, а спутники Виночерпия оказались странствующей труппой. Пьеса обыгрывала сразу десяток мифов. Тари поначалу следила, пытаясь предугадать, какая история начнётся следующей. Но чем дальше, тем меньше оставалось неожиданностей, и пьеса катилась по сотне раз повторённым мотивам детских сказок и храмовых песнопений. Постановка всё равно оказалась хороша, но Тари потеряла концентрацию. Глаза слипались.
— Нравится? — раздался шёпот над самым ухом.
— Да, да, — ответила она, делая вид, что вовсе даже не уплыла куда-то в свой мир, а честно смотрит пьесу… из ложи? Тари обнаружила себя не на кресле в партере, а на софе в одной из лож. Отсюда сцена виднелась как на ладони. Софа стояла совсем рядом с перилами, над ними и по бокам нависали мягкие бархатные занавеси, отсекая лишние шумы.
— Тогда постарайся не отвлекаться, — ласково прошептал её сосед. Тари кивнула, не отрываясь от игры. Как странно. Разыгрывалась сцена из мифа о появлении Великих Озёр. Ния — в образе Нии-матери — рассказывала о том, как от рук собственного брата погиб её муж, правитель небес, а дети были низвергнуты на землю. По легенде, горюя об утратах, Ния-мать пролила миллионы слёз, и из них появились Великие озёра. Тогда она спрыгнула в озеро с неба и отправилась путешествовать по миру в образе Нии-странницы. Миф не упоминался раньше в пьесе, а актриса носила одежды классического периода. Она проспала целый акт? Почему так поменялась постановка?
Тари вдруг почувствовала, как её гладят по бедру. Она перехватила руку и хотела с возмущением отчитать его, но ей зажали рот и подтянули на колени, плотно прижимая к себе.
— Тише, нас услышат, — игривый шёпот на ухо. Тари одновременно узнавала и не узнавала голос, но точно знала, что будет дальше. От голоса, от жарких объятий по всему телу пробежали мурашки. Она кивнула, и в тот же момент ладонь переместилась вниз, скользнула по шее и нырнула в вырез платья. Он мягко прикусил её за шею, второй рукой смял тонкую ткань юбки и забрался вверх по бедру. Грудь за её спиной неровно вздымалась, и ягодицами она чувствовала его возбуждение. Неуместная обстановка почему-то совсем не отвлекала Тари, а, наоборот, ещё больше будоражила. Он гладил её под одеждой, целовал шею и плечи, и даже ушки не остались без внимания. Когда его язык очертил мочку, поигрался с ней, Тари сама зажала себе рот. Он развёл ей ноги, прошёлся по чувствительному месту через ткань — совсем намокшую — и довольно хмыкнул. Сдвинул Тари с себя и поднялся, рывком подтянул её повыше, и она коленями оказалась на софе, спиной к нему. Она оперлась на ручку, наклоняясь вперёд. Он стащил с неё бельё, сжал ягодицы и торопливо, одним движением, вошёл. Мир поплыл…
— Тари! — вдруг донеслось справа от неё. — Ты в порядке?
Она ошалело повернулась к Эдгару, сидевшему с ней. Прерванный сон не отпускал, и она не сразу поняла, где находится.
— А-аа?
— Я дал бы тебе ещё поспать, — извиняющимся тоном пояснил он, — но ты стонала. Решил разбудить, вдруг снится кошмар.
— Спасибо, — выдавила из себя Тари. Сердце до сих пор колотилось от восторга и возбуждения. Конечно, кошмар: смотреть в общественном месте развратные сны о разврате в общественном месте. — Мне нужно проветриться.
