Володя вскочил с кресла и снова сел.
— Допустим, меньше десяти раз. И то в областном. Но что это доказывает? Я мог разгадать механику этого преступления — да, преступления! — проверенным дедуктивным методом; ищи того, кому это выгодно.
— Ладно, ладно, не возникай, — заметил Фомин, уверенный, что на этот раз взял верх над Киселем. — Давай дальше про Пушкова. Только не размазывай. Мне ведь надо опросить других работников музея.
— Я буду предельно краток. Когда Пушков привез в Путятин свои полотна, веришь ли — их не хотели брать. И помещения, мол, нет, и негде взять средства, чтобы содержать картинную галерею частного характера. Тогда Ольга Порфирьевна — ей на том свете зачтется! — взяла всю ответственность на себя, хотя наш музей всего лишь краеведческий. Пушков оставил ей свои картины и вернулся в Москву, а через полгода умер от кровоизлияния в мозг. В газетах даже некролога приличного не дали, только сообщение в черной рамочке. Но вот проходит несколько лет, и Пушковым начинают интересоваться. Словно он при жизни был этому помехой. Там статья промелькнет, тут репродукция. За этими первыми камешками — лавина. Нашего Пушкова ставят рядом с Рерихом. И ведь не зря! Он на самом деле рядом. Русский Ренессанс конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Пушков, как и Рерих, обратился к традициям древнерусского искусства. Молодые художники называют себя учениками Пушкова… За рубежом тоже начинают шевелиться. На аукционах всплывают полотна, увезенные когда-то из России. Цена на Пушкова так и скачет вверх. Возьми это обстоятельство себе на заметку и запроси по своей линии, сколько долларов могла бы стоить сейчас «Девушка в турецкой шали».
— Ты серьезно? — спросил Фомин, хотя уже понимал, что глупым розыгрышем тут и не пахнет.
— Вполне, — отозвался Володя. — Пушкова украли. И сделали это весьма компетентные люди.
— Так какого же черта! — Фомин стукнул кулаком по столу. — Какого черта вы не позаботились об охране этих картин! Знали, какие у вас тут доллары, и оставались при этой вашей тете Дене.
— Мы запрашивали, сколько раз, — печально оправдывался Киселев. — Но ты же сам только что говорил — музей провинциальный, краеведческий, возможности копеечные. Да что там охрана! Я краски покупаю на свою зарплату. Я ведь хоть и зам по чину, а до сих пор самолично оформляю стенды, пишу таблички, вплоть до «Гасите свет»!
— Н-да-а… — посочувствовал Фомин. — У вас тут, конечно, и ставки мизерные. У тебя, к примеру, сколько «рэ»?
Володя назвал свои «рэ».
— Не разживешься. У тебя ведь мать и сестра. Кстати, как они?
— Мама умерла, сестра в этом году кончает десятый класс. Собирается подавать в Строгановское. Самостоятельная особа. Несмотря на мои запреты, познакомилась с примитивистами!
— С какими примитивистами? — не сразу понял Фомин.
— Да это я их так называю, хотя у них за плечами высшее художественное образование. Трое ребят делают тут халтуру. Они втолковали Таньке, что талант талантом, но нужна еще и подготовка — годик работы с квалифицированным преподавателем. В Путятине такого не найдешь, надо ехать в столицу, а там берут за урок пять рублей… Не по карману нам с Танькой художественное образование.
— Они сами не набивались в преподаватели?
— Для них пятерка не заработок. Примитивисты сейчас в моде, особенно у торгового начальства.
— Ну, а вообще, какое они произвели на тебя впечатление?
— Работящие ребята, вкалывают в новом кафе от зари до зари.
— Твоему начальству они почему-то не понравились.
Володя вздернул тощими плечами:
— Ольга Порфирьевна человек старых вкусов. А с художниками — не только с этими — у нас свои счеты. В музее со времен Кубрина хранятся альбомы с образцами русских и французских ситцев. Эти альбомы с недавних пор стали чаще спрашивать, в моде стиль «ретро». Смотрим — тут листок выдран, там листок. А вроде бы брали приличные люди, художники-дизайнеры. Вырвут узорчик и выдадут где-нибудь на текстильной фабрике за свой творческий поиск. А как уличишь, если образец исчез? Мы теперь альбомы на руки не выдаем. Садись в кабинете директора и листай, а Ольга Порфирьевна сидит и глаз не сводит.
— У тебя с ней хорошие отношения?
Киселев тонко улыбнулся:
— Я бы сказал, разнообразные отношения.
— А что бы ты сказал о вдове художника Пушкова… — Фомин заглянул в блокнот, — о Вере Брониславовне?
На этот раз Киселев не спешил с ответом.
— Умна, — начал он. — Очень энергична, обладает несомненной деловой хваткой, умело включилась в посмертную славу своего мужа. При этом любит жаловаться на свою непрактичность. В Москве легенды ходят о ее простоте.
— Ты ее не очень-то любишь, — заметил Фомин.
— Возможно. А она, кажется, не очень-то любит модель, с которой написан портрет в турецкой шали.
— С Ольгой Порфирьевной у вдовы хорошие отношения?
— Они держатся как задушевные подруги, но на самом деле она Ольгу Порфирьевну терпеть не может. Это общество ее старит. Еще вопросы есть?
Фомин закрыл блокнот и достал из кармана пачку сигарет.
— Закурим?
— Я не курю.
— Правильно делаешь. — Фомин чиркнул зажигалкой, затянулся. — Слушай, Володька, сколько же лет мы с тобой не виделись?
— Через месяц, когда моя Танька сдаст экзамены, исполнится ровно восемь.
— Надо бы встретиться, потрепаться. Расскажешь, как ты тут жил все эти годы.
Володя смешливо покрутил головой.
— Нет уж, давай условимся рассказывать про эти годы по очереди. Немного я, потом немного ты, потом опять немного я… Согласен?
— Чудишь ты, Володька. — Фомин натянуто улыбнулся. — Какие-то дурацкие условия ставишь.
Киселев надул щеки и по-мальчишечьи прыснул:
— Слушай, Фома, а ведь ты меня заподозрил!
— Нет, ты совсем спятил! — возмутился Фомин.
— Честное слово, заподозрил! — с удовольствием повторял Киселев. — В расследовании этой кражи ты, Фома, главное — остерегайся идти по шаблону. У людей твоей профессии, как я замечал, есть склонность к шаблону. Шаблон — злейший враг науки, искусства и твоего ремесла тоже, поверь! Похожее не значит одинаковое. Подумай над этим изречением!
Фомин выразительно покрутил пальцем у виска:
— Ты, Кисель, как я убедился, имеешь привычку выносить суждения по множеству вопросов, не заботясь о мало-мальски подходящих доказательствах. Например, только что с умным видом пустился рассуждать о шаблоне. Среди преступников не так-то много встречается таких, которые находят оригинальные пути. В преступлениях, напротив, употребляется шаблон, и при расследовании полезно прикинуть, какой шаблон мог быть использован в данном случае.
— Например? — заинтересовался Володя.
— Например, знаток искусства вступил в контакт со знатоком иного сорта. Один разбирается в живописи, а другой — в том, как проникнуть в запертое, но плохо охраняемое помещение.
— Но ведь вы не обнаружили следов взлома! — вскричал Володя.
— Обнаружили или не обнаружили — об этом еще говорить рано. — Фомин нарочно темнил. — А теперь спасибо тебе за ценные сведения, можешь быть свободным и не сочти за труд сказать тете Дене, чтобы она зашла ко мне.
Оставшись один, следователь слегка выдвинул верхний ящик письменного стола и увидел четвертушку ватмана. На ней тушью, затейливым шрифтом было выведено: «Таисия Кубрина», и чуть ниже — виньетка.
— Вот оно что! — сказал Фомин самому себе и задвинул ящик.
Дверь отворилась, вошла старуха в низко повязанном черном платке.
— Ольга Порфирьевна велели передать… Они уехали с Верой Брониславовной и сегодня на работе не будут.
«Вот это оперативность!» — подумал Фомин.
— А ты чей же? — спросила тетя Дена, усевшись напротив следователя. — Не внук ли Фомина Ивана Степаныча?
IV
За исключением Киселева, весь крохотный штат музея оказался женским. Фомин уловил, что Ольгу Порфирьевну тут недолюбливают за строгость и будут рады, когда она наконец уйдет на пенсию, а ее место займет Володя Киселев.
— Уж такой он добрый, со всеми уважительный!
Известно, что женщины обычно бывают наблюдательней мужчин, памятливей на всякие мелочи. А в провинции вообще наблюдательность развита сильнее, чем в больших шумных городах. Про московских художников и про владельца синего «Москвича» Фомин получил в музее весьма обширную информацию.
В тройке художников за главного считается Юра, у него борода цвета пеньки. Юра посетил музей только один раз. Прямиком поднялся в зал Пушкова, постоял перед знаменитым портретом и больше никуда не заглядывал, ушел. Было это еще зимой. Очевидно, руководитель халтурной бригады приезжал заключать договор.
