убрала со стола. Катя ушла к себе — стихи, тетрадка, ручка. Мишка — тоже к себе, радио, журнал, транзисторы. Мы остались вдвоём — на кухне, чай, тишина.
— Паш, — Валентина села напротив. — Что Сухоруков сказал? Ты молчишь весь вечер.
Не обманешь. Пять лет — и она читает меня, как Зинаида Фёдоровна — бухгалтерскую книгу: по строчкам, по цифрам, по пробелам между строчками.
— Нового обкомовского поставили. Стрельников. Из Москвы. Андроповский.
— И?
— И — пока непонятно. Жёсткий, говорят. Умный. Будет трясти.
— Тебя?
— Всех. Но — нас в том числе. Хотя нам — бояться нечего. У нас — чисто.
Валентина помолчала. Потом — тихо:
— Паш, ты же знаешь — что будет. Ты всегда знаешь.
Сердце — ёкнуло. Она не спрашивала — как я знаю. За пять лет — научилась не спрашивать. Принимала. Не понимала — но принимала. И вот это — может быть, самое ценное, что у меня есть. Не орден. Не колхоз. Не четыре тысячи гектаров. А — женщина, которая верит, не понимая. Которая — рядом. Которая — держит.
— Будет — нормально, — сказал я. — Стрельников — это шанс. Если правильно сыграть.
— «Сыграть», — она покачала головой. — Ты всё — играешь. А жизнь — не игра, Паш.
— Знаю. Но — правила есть. И я их — знаю.
Она встала, подошла, положила руку мне на плечо. Тёплая рука. Живая. Настоящая. Не из 2024-го — из 1983-го.
— Знаешь. Верю. Только — домой приходи раньше. Хоть иногда.
— Договорились.
Она ушла — в комнату, к тетрадям, к завтрашним урокам. Я остался — на кухне, с остывшим чаем, с орденом на пиджаке, который висел на спинке стула.
Январь восемьдесят третьего. Андропов — у власти. Стрельников — в обкоме. Орден — на лацкане. Тринадцать месяцев до конца андроповской эпохи. Тринадцать месяцев — чтобы выжать из этого окна максимум.
План — есть. Хозрасчёт — надо запускать. Магазин — надо открывать. Курсы повышения квалификации — пора. Связи в Москве — укреплять. Корытин — не терять. Сеть — расширять. Стрельников — изучить и — если получится — сделать союзником.
И — Мишка. Мишка — жив, здоров, в институте. Не в армии. Не в Афганистане. Это — главная победа пятилетки. Всё остальное — важно, но — вторично.
Я допил чай. Вымыл стакан. Повесил пиджак в шкаф — орден блеснул в полутьме.
Тридцать граммов серебра с позолотой. Пять лет работы. Переговорная позиция — на полтонны тяжелее.
Дальше.
Глава 2
Звонок раздался в половине восьмого утра — рано даже по деревенским меркам, где рабочий день начинается с петухами.
Люся ещё не пришла, правление пустовало, и я снял трубку сам. Треск, щелчки, междугородняя линия — Курск.
— Павел Васильевич? Мельниченко. Доброе утро.
Василий Григорьевич Мельниченко — завотделом сельского хозяйства обкома. Шестьдесят два года, тридцать из которых — в партийном аппарате. Человек-маршрутизатор: через него проходили все мои контакты с областным начальством последние три года. Мельниченко — не покровитель в классическом смысле, скорее — проводник. Он знал, к кому обратиться, какую бумагу подготовить, в какую дверь постучать. И — главное — когда стучать не надо.
Только вот голос у Василия Григорьевича был — не утренний. Напряжённый. Как будто он уже час подбирал слова и всё равно не подобрал.
— Доброе утро, Василий Григорьевич. Что случилось?
— Ничего не случилось. Но — тебя хотят видеть. В обкоме. Лично.
— Кто?
Пауза. Короткая, но — заметная. Мельниченко — человек, который паузы делает только тогда, когда информация — серьёзная.
— Стрельников.
Вот так — без предисловий, без «посоветоваться хотел» или «есть вопрос». Стрельников хочет видеть Дорохова. Лично. Не через район, не через записку, не через Сухорукова — лично.
Это — не приглашение. Это — вызов.
— Когда?
— Послезавтра. Десять утра. Кабинет первого секретаря. Павел Васильевич, — Мельниченко понизил голос, — он готовился. Запросил все материалы по «Рассвету». Статьи Птицына. Отчёты за три года. Данные по переработке. Всё.
— Понял, Василий Григорьевич. Спасибо.
— И ещё. Будь… — он подбирал слово, — точен. Стрельников — не Круглов. У этого — другой стиль.
Повесил трубку. Сел. Посмотрел на стену — портрет Брежнева, который я так и не снял (новый, с Андроповым, ещё не привезли; впрочем, скоро привезут — районная типография работает с опозданием, но работает). Брежнев смотрел спокойно, по-дедовски. При нём — было проще. Предсказуемее. А сейчас — Стрельников. Чёрный ящик с московской пропиской.
Два дня на подготовку. Нормально. В 2024-м перед встречей с инвестором я готовил питч-дек за ночь. Здесь — питч-дека не нужно, но цифры — нужны. Все. В голове. Наизусть. Потому что Стрельников — если Мельниченко прав — спросит. И не по бумажке — в глаза.
Я достал блокнот. Тот самый — чёрный, потрёпанный, в котором за пять лет скопилось больше управленческой аналитики, чем в ином диссертационном совете. Открыл. Начал готовиться.
Курск встретил мокрым снегом и ветром, который задувал под воротник пальто так, будто лично желал мне неприятностей. Февраль — самый подлый месяц: не холодно по-настоящему, не тепло — промозгло, серо, тоскливо. Город — грязноватый, с лужами на тротуарах и сугробами вдоль дорог, в которых уже угадывалась весенняя рыхлость.
УАЗик я оставил в квартале от обкома — припарковался у гастронома, где какая-то бабка торговала семечками, несмотря на погоду. Предпринимательский дух неистребим, подумал я, — даже в стране победившего социализма.
Обком партии Курской области — здание на площади, трёхэтажное, с колоннами, с красным флагом на крыше. Я бывал здесь — трижды за последние два года. Докладывал, согласовывал, отчитывался. Знал — коридоры, приёмные, кто где сидит, кому кивнуть, у кого — спросить.
Но сегодня — всё было другое.
Первое, что я заметил, — охрана. При Круглове — дежурный на входе, пожилой дядька в форме, который знал всех в лицо и пропускал по кивку. Сейчас — двое. Молодые, подтянутые, пропуск — по списку.
— Дорохов Павел Васильевич, — я протянул партбилет. — К первому секретарю. Десять ноль-ноль.
Проверили. По списку — есть. Пропустили. Но — с задержкой. Процедура. Андроповский стиль — от Кремля до районного КГБ, от Москвы до Курска, — одинаковый: порядок, контроль, документ.
Коридор — тот же, но — тише. При Круглове здесь ходили люди: инструкторы, завотделами, машинистки
