— Зачем вам целовать его?
— Чтобы мои губы оказались там, где побывали ваши. Она попыталась проделать это еще раз.
— Не получается. Ну что ж, — она придвинула свою грудь к моему рту, — только что вы делали это для себя, а теперь сделайте для меня.
— Ложитесь снова, — велел я.
Она подчинилась, я склонился над ней, захватил кончив груди губами и стал ласкать его языком, подобно тому, как я проделал это вчера с ее зубками.
Она вскрикнула от удовольствия.
— О, как это прекрасно!
— Не хуже вчерашнего поцелуя?
— О, это было так давно, я уже о нем и не помню.
— Начнем сначала?
— Вы прекрасно понимаете, что я хочу этого, ведь вы сами сказали, что так целуют тех, кого любят.
— Но я еще не уверен, что влюблен в вас.
— Зато я уверена, что люблю вас; так что, если вам не хочется — не целуйтесь, но сама я поцелую вас.
И, как накануне, она припала губами к моему рту, только на этот раз ее язычок скользил по моим зубам.
Я хотел было отстраниться, но не смог — так сильно она держала меня. Наше дыхание смешалось. Наконец она запрокинула голову и, закатив глаза, с замиранием губ прошептала:
— Как я тебя люблю!
Этот поцелуй буквально лишил меня ума: я обвил ее руками, вырвал из постели и прижал к своему сердцу, словно увлекая на край света, губы мои скользили по ее груди, покрывая поцелуями.
— О, что ты со мной делаешь, я просто умираю!
Эти ее слова обуздали мои чувства и вернули мне способность рассуждать. Нельзя было овладевать ею так, застигнув врасплох и тем самым лишив себя истинного блаженства.
— Милое дитя, я распорядился приготовить ванну в туалетной комнате, — сказал я Виолетте и отнес ее туда на руках.
— Ах, как хорошо в твоих объятиях! — вздохнула она.
Я пощупал воду — она оказалась достаточно разогретой. Опустив Виолетту в ванну прямо в сорочке, я выплеснул туда полфлакона одеколона, чтобы вода помутнела.
— Здесь есть мыло всех сортов и губки любых размеров; бери, растирайся, а я пока затоплю камин, чтобы ты не замерзла, когда выйдешь.
Я разжег огонь и разложил перед камином черную медвежью шкуру.
Коридорные, приносившие ванну, обычно разогревали мое белье у себя в натопленной комнате и приносили его в ящике из красного дерева, где оно долго сохраняло тепло. Я положил ящик на стул возле ванной и достал оттуда пеньюар из батиста и несколько хлопчатобумажных полотенец, после чего повесил на кресло халат из белого кашемира, поставив внизу турецкие домашние туфельки из красного бархата с золотым шитьем.
Через четверть часа моя маленькая продрогшая купальщица выпорхнула из туалетной комнаты и мелкими шажками с очаровательным «брр…» подошла поближе к огню.
— О, как красиво и как тепло! — воскликнула она и села на корточки перед камином, пристроившись у моих ног.
Она была задрапирована, словно Полимния. Пеньюар живописно облегал влажное тело. Сквозь тонкий батист просвечивала кожа.
Девочка с любопытством огляделась вокруг:
— Боже мой, как здесь мило. Неужели я здесь останусь жить?
— Пожалуйста, если тебе угодно. Но только для этого необходимо разрешение одного человека.
— Кого же?
— Твоего отца.
— Отца! Да он будет счастлив, когда узнает, что у меня появилась прекрасная комната и свободное время, чтобы учиться.
— Чему ты желаешь учиться?
— Ах, и вправду нужно сказать вам об этом.
— Расскажи мне, дитя мое, надо мне все рассказать, — наклонился я к ней, она приподнялась, и наши губы соприкоснулись.
— Помните, однажды вы дали мне билет на спектакль?
— Да, припоминаю.
— В театр Порт-Сен-Мартен, на «Антони» господина Александра Дюма.
— Безнравственная пьеса, девочкам не следует ходить на такие представления!
— Я так не считаю. Спектакль настолько взволновал меня, что с этого дня я заявила сестре и господину Эрнесту о своем желании стать актрисой.
— Вот оно что!
— Господин Эрнест с сестрой переглянулись, и она сказала: «Право же, если у нее обнаружатся хоть малейшие способности, пусть лучше будет актрисой, чем останется белошвейкой!»
А господин Эрнест добавил: «Если она действительно способная, я мог бы ее продвинуть через свою „Театральную газету“».
— Все это просто невероятно! — вырвалось у меня.
— Госпожа Берюше была предупреждена, что я останусь ночевать у сестры и вернусь на следующее утро. После спектакля мы пришли на улицу Шапталь; там я принялась декламировать, показывать основные запомнившиеся мне сцены и разводить руками вот так.
Виолетта широко взмахнула руками — батистовый пеньюар раскрылся, и она невольно продемонстрировала мне истинные сокровища любви.
Я обнял ее, усадил себе на колени; она там свернулась клубком, точно в гнездышке.
— Что же было дальше? — спросил я.
— Так вот, господин Эрнест сказал: «Если она твердо решила, то понадобится два-три года подготовки, прежде чем она сможет дебютировать, и надо бы написать отцу».
«А на что она будет жить эти два-три года?» — спросила Маргарита.
«Все будет хорошо, — успокоил ее господин Эрнест, — она хорошенькая. А красивой девушке нечего тревожиться за свое будущее — она никогда не пропадет. От пятнадцати до восемнадцати лет она наверняка найдет какого-нибудь покровителя, тем более что потребности у твоей сестренки, как у птички. Ей бы только крупинку проса да гнездышко».
Я повел плечами, глядя на маленькое беззащитное создание, лежавшее в моих объятиях, словно в колыбели.
— На следующий день мы написали папе, — продолжила она.
— И что ответил папа?
— Его ответ был таков: «Вы обе бедные сиротки, брошенные в этот жестокий мир, и единственная ваша опора — шестидесятисемилетний старик, но и меня вы можете лишиться в любую минуту. Умру я — и вы останетесь без всякой поддержки. Так что храни вас Бог! Действуйте как сочтете нужным, лишь бы старому солдату не пришлось краснеть за своих дочерей».
— У тебя сохранилось это письмо?
— Да.
— Где оно?
— В кармане одного из моих платьев. И тут я подумала о вас. Я рассудила так: раз вы дали мне билеты в театр, значит, водите знакомство с теми, кто ставит спектакли. Мне давно хотелось обратиться к вам, а я не осмеливалась, все откладывала на завтра… Но поведение господина Берюше придало мне решительности. Видно, так было угодно самому Провидению.
— Да, дитя мое, теперь я действительно начинаю в это верить.
— Значит, вы сделаете все, что сможете, чтобы я выступала на сцене.
— Я сделаю все, что смогу.
— Ах, какой вы милый!
И Виолетта, ничуть не смущаясь тем, что у нее раскрылся пеньюар, бросилась мне на шею.
