– Ну, сейчас водочку нашу, мирквацкую принесут, ее у меня Пелага отменно делает, ты помнишь Пелагу?.. Одна она у меня из старой челяди осталась. Остальные разъехались как-то, кто в имение ушел, кто на мой конезавод… Ты не забыл, как твой отец у меня, бывало, лошадей выезжал. Ох, любил он, любил… И кони его любили. Да у вас в породе многие без лошадок и веселья не знают, и слуги у вас такие же. Помню еще, у тебя был отменный коневод, Шамур, даром что на четверть степняк, а на вторую четверть цыган, так он…
– У меня его сын теперь в ординарцах, всю южную войну со мной прошел. Правда в мальчишках за вороватость прозвище ему дали неблаговидное, Стырем кличут. Но я его от воровства-то отучил, и он таким золотом оказался… Он и сейчас при мне, ты уж вели, мой князь, его принять, как следует, и накормить, и пусть он при конюшне побудет, пока я своими дела займусь.
– Да чего уж, если он в отца пошел, он от конюшни и сам никуда не денется, – махнул рукой князь. И обернулся к слуге, что внес росписной поднос, на котором уместился и графинчик, и две серебряных стопочки, и огурцы с оливками, и лимон с моченой брусникой. – Ты там поспеши с ужином-то, – сказал строго. Тут же налил и поднял свою стопку. – Выпьем за твой приезд, и что успешно добрался, и старика вспомнил и уважил, и не к кому иному поехал, а ко мне.
До ужина, что решили собрать празднично, в большой палате, говорили о разном, вспоминали, что бывало, помянули и матушку Диодора, и первую жену князя Аверита… Но князь опечалился в меру, видно, любил теперь молодую свою жену, не хотел ее огорчать. А потом сели за ужин, который был, как и ожидалось, выше похвал. Князь Диодор, пожалуй, и не едал последние месяцы так вкусно и много, как за этим столом.
Нынешняя жена Аверита тоже к ним вышла, и рюмку женской водки выпила, но строго, без улыбок и внешней радости. Была она лет на пятнадцать моложе супруга, почти такой же высокой, как он, только стройнее, и вкрадчивой в движениях, что часто бывает с сильными, но худыми женщинами. Лицо у нее оказалось скуластым и с тонкими губами, что не часто сочетается, и серыми руквацкими глазами с жестковатым, почти мужским прищуром. Диодор никак не мог понять, красива ли она, но решил, что молодость и здоровье, которое в ней ощущалось, лучше, чем любая девичья краса, которой и цвести недолго, и проходит она безвозвратно.
Вот только его смущало: тетка его, княжна Ружеская, а потом, естественно, княгиня Ниобея Аверита, была веселой, деятельной толстушкой, грубоватой иногда, но умеющей любить и радоваться жизни. Она родила мужу четверых детей, но выжило только двое, а на пятых родах она скончалась вместе с ребенком. Эта же женщина была чуть не полной ей противоположностью.
Она смотрела на гостя со сложным выражением – и выжидательно, словно он должен был что-то неприятное для нее сообщить, и с любопытством, которого он тоже не мог уразуметь. А потом вдруг, без причины с его стороны, а может, он причину эту попросту не понял, стала она на него поглядывать с откровенным неудовольствием.
Но князь-хозяин всем был доволен, быстро начал хмелеть, даже разговор у него сделался заплетающимся. Князь Диодор уже хотел отправиться в баню, которую усердно топили на заднем дворе, но Аверит и не думал отпускать его. Убедившись, что племянник напился-наелся, он повел его в свою библиотеку, которая для него всегда была главным и самым приятным местом в доме.
– Сейчас покажу такое, что ахнешь, князь, – говорил он, обнимая Диодора за плечо. – Я на это четыре пуда серебра чистого извел, и еще не менее пуда придется тратить… Сам все увидишь.
Князь ожидал чего угодно, даже какого-нибудь заумного кодекса древнего царства, случайно уцелевшего в войнах, кипевших во времена великих завоевательных походов первой и второй, не руквацких еще Империй. Но то, что он увидел, было и впрямь неожиданно и удивительно.
Всю несоразмерно огромную комнату, потеснив даже любимое кресло князя и его диванчик, на котором он любил поваляться, занимал низкий, едва выше колена, прямоугольный стол, забранный легкой и плотной серой тканью. Диодор присмотрелся, это был редкий на Миркве шелк, почти невесомый, но крепкий и плотный до такой степени, что из него можно было, пожалуй, и паруса шить. Лежал он, по-видимому, на высоких, выше плеча, тонко изготовленных перекладинах из бронзы, которые проходили через весь стол и со всех его четырех боков. Князь Аверит закричал, повернувшись к двери:
– Свечей сюда, да поболе!
Тут же появился давешний слуга, который нес в обеих руках по здоровенному, на двенадцать свечей шандалу, чуть не приседая под их тяжестью. За ним следовали три мальчишки, каждый из которых тоже волок по такому же шандалу, приседая уже по-настоящему. Князь указал расставить свечи по четырем углам стола, а один поставить пока на столик сбоку, заваленный книгами, из которых торчали разные закладки.
– А теперь!.. – Князь Аверит привычно и умело сдернул завесу, и перед Диодором предстала чуть не вся руквацкая Империя, сделанная рельефными складками по всему столу. – Ты вот что, Тимоха, – продолжил князь, не оборачиваясь к слуге, и наслаждаясь ошеломленным видом гостя, – принеси-ка поднос сюда, да добавь вина, пива и полынной настойки. Мы тут теперь побеседуем обо всем, что на уме и на душе лежит.
Князь Диодор обошел сооружение – иначе не скажешь – и снова, и еще раз. Он не видел прежде такой искусной и точной работы, сделанной с таким любованием и явным удовольствием.
– Мне пришлось двух фрягов, искусных в ювелирности, из самой Гуни приглашать, да еще одного свена с севера, специалиста по картам и по книгам про путешествия. Они уж года три как меня обирают, но зато… – Аверит довольно улыбнулся. – Сам Кесарь ко мне, бывало, заезжает, не со свитой, а частным порядком. И Патриарх многажды бывал, чтобы на работу эту взглянуть. Они уже не раз предлагали ее им передоверить, что государь наш, что Патриарх, да я не согласился. Вот умру, – князь перекрестился, – тогда, говорю, и возьмете, а сейчас, мол, работа незакончена, многое уточнить нужно, переделать даже.
– Что же тут переделывать? – удивился Диодор. – Все в точности, как во сне – спишь и видишь мир наш сверху.
– Не в точности. По ширине, пожалуй, я сам проверял, все точно. Но горы, чтобы рельефнее было, пришлось повыше сделать, и реки некоторые жирнее, и озера чуть расставить… Да еще и города при этом сместились, вот смотри, Мирква наша, вроде, большой город… Ты не поверишь, в нем, как мне один подьячий из Жительного Приказа говорил, триста тысяч живых душ. Триста тысяч! А с мимоезжими да приезжими и до четырехсот может доходить, особенно во времена торжищ разных. А тут всего-то – пятнышко… В общем, города у меня тоже чуток увеличены.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
