Заговорили о деньгах, и сразу стало слышнее — свистящий шопот:
— При чем тут комиссионные?
— Мы бы сами доставили. Скажите адрес.
— Не скажу я адреса. Буду ждать.
— Где?
Сразу полная тишина. Ни слова не разберешь.
— Значит, сейчас же, сейчас же бегу… Щелкнул каблуками.
В голове Мартьяныча: — По-во-ен-но-му! Дора Яковлевна суетится, что-то складывает.
Вдруг обомлела. Красная невероятных размеров лапища щупает сверток. Мартьяныч спрашивает:
— Что это вы получили, товарищ Якобсон? Не колбасу ли?
— Вы с ума сошли. Оставьте сейчас же. Колбаса вас не касается. Отскочил, ага… то-то, возьму и пожалуюсь Розанову. Со смешком, торопливо: — Чулки и панталоны. И деловито: — Я должна сейчас же убежать на полчаса, не больше.
— Шагайте, шагайте!.
Попудрилась и выбежала.
Мартьяныч у телефона:
— Да, да, да. Коммутатор. Да, да, да. Владимира, Точного попросите.
— Володя?..
— У тебя теперь особый интерес к торговле, ты знаешь чем… Побежала предлагать образчик… То есть очень, очень похоже. Принесли ей сверток, она с ним побежала. Я сверток потрогал… Думал бежать сейчас же за ней… Да? — Ну, хорошо.
Кинулся в соседнюю комнату.
— Одел ваш полушубок и шапку!
И стремительно скатился с лестницы. Спрятался весь в полушубок, до бровей надвинута мохнатая, чужая папаха. Бегом по переулку. Вон она. Теперь осторожней. Перебежала Тверскую. По Тверской. Забежала в подъезд. Дом №! Вбежала по лестнице. Пока звонилась, мимо наверх, скача через несколько ступенек, кто-то пронесся. Дверь захлопнулась за Дорой Яковлевной.
— Так. Квартира №. Дверь открылась и Дора Яковлевна побежала вниз. Мартьяныч на площадке перед дверью.
Дом №. Квартира №. Хорошо. Но… Захватить их здесь можно будет, и товар, вероятно. А от кого получено, кто привозит, и не узнаем. Только станут осторожнее. А Точному важно как раз, кто возит. Памир — ведь? Как же быть-то?
Постоял минуту, пощупал браунинг и храбро позвонил. Удивился, что горничная была, по-старому — дореволюционному — в наколке, чистенькая, почти не видал таких.
А сам стремительно:
— Барышня сейчас заходила, оставила сумочку, очень важно, поскорее… Дора Яковлевна Якобсон… Попал в следующую комнату. Ковры, безделушки. Как живут! Вот тебе и карточная система и предметы роскоши, ставшие общим достоянием. Бумажками запаслись.
Женщина в японском пеньюаре, очень осторожно:
— Но…
А про себя:
— Ведь глаза огромные, наивные, совершенно детские, растерянные…
— Какая сумочка? Никакой сумочки нет?
Перерывала вещи на креслах, на диванчиках, подушки с попугаями, какие-то шелковые накидки. Книги в дорогих переплетах.
Тепло как! А мы встаем когда, ухх… у Точного портянка к Энгельсу примерзла: происхождение семьи, собственности и государства.
В то же время Мартьяныч говорил:
— Главное страшно важно… В сумочке положила бумажки, где записала, что вы ей сказали…
— Ничего она не записывала. Да где же?
— Какая сумочка? Никакой сумочки нет.
Женщина продолжала рыться.
— Нет, нет, было. Записала и положила.
— Не я ей сказала, а она мне сказала… По шоссе, за Преображенской заставой 1-й проселок за собачьей будкой, так ведь?
— Вот именно: за собачьей будкой! Налево! — Соврал с разгона Мартьяныч и сам удивился.
— Да это и не нужно, ведь мы с ней будем ждать… Нету сумочки.
— Как же быть-то?
— Но она же будет у меня сегодня!
Женщина придвинулась близко.
— Какие у вас брови! Вы с этим вместе!..
Пахнуло в лицо пудрой, чем то сладким, незнакомым…
А в голове быстрая, невесть откуда, четкая мысль:
— Ура… И своих сразу выдала… А громко:
— Да, да. И выбежал. Про себя: — Да здравствует рабочая революция. Разгромить этот притон.
Все-таки стало легче, когда вышел.
Дора Яковлевна перебегала Тверскую.
Вдруг, вне себя от изумления:
— Барон? Откуда вы… худой, обросший? И тихо: — Из Чеки?
— Нет, нет… Ради Бога, тише… Ничего сейчас не могу сказать. Необходимо хотя бы немного денег.
— Пожалуйста, пожалуйста…
— И ни слова… Вадиму! Что меня видели.
— Вадиму?
— Да, да…
— И никому… пока… Спасибо, я у вас буду, помните же.
— Ну, конечно.
— Исчезаю…
И исчез.
— Ничего не поняла!..
Дора Яковлевна влетела на службу.
— И Мартьяныч ушел? Ах, паршивец… Канцелярия одна оставалась… Ах, нет, вон его пальто висит.
И сразу к телефону.
А Мартьяныч уже тут… Из соседней комнаты слушает.
— Алло! Вы? Вы? Слушайте. Все устраивается. Подходит. Ну да, да… Подходит. Все подходит. Да… Да… Но необходимо сегодня же. Обязательно сегодня же. Что? Автомобиль? Достали? Уже? Каким образом? Вы смеетесь… Ну да, конечно, конечно, это ваше дело. Значит, сегодня. Так… Так… Слушайте же: день и час, как мы условились, но се-го-дня. Так…
Дзинь… дзинь… Настала тишина.
— Мартьяныч, меня никто не спрашивал?
— Нет, нет, никто…
Мартьяныч оделся и вышел. Через 10 минут он уже был в Чрезвычайной.
— Володя.
Друзья отошли в сторонку.
— Ну, что?
Мартьяныч подробно поведал о своих: успехах.
Точный наморщил лоб.
— Постой-ка! Автомобиль? Идем!
Вышли в соседнюю комнату.
— Товарищ Балин, это у вас звонили что-то об автомобиле?
— Да, да…
— В чем там дело?
— Из Басманного района. В 12 часов на Солянке трое неизвестных подошли к автомобилю Моссовета и предъявили мандаты ВеЧеКа, объявили шоффера арестованным и помчались с большой скоростью в Лефортово, потом по Немецкой улице. На Немецкой выбросили шоффера на полном ходу из автомобиля, при чем шоффер видел, что машина свернула на Елоховку и умчалась по направлению к Преображенской заставе…
Друзья переглянулись: за Преображенской заставой.
— Больше ничего! № машины, описание. Проверяем мандаты. На имя…
— Ладно…
Друзья вышли в коридор.
Точный сказал:
— Заметь, Преображенская застава, шоссе, рядом ведь Московско-Казанская ж. д…. Из Ташкента…
Он был ниже Мартьяныча. Черты лица правильные. Упрямейший затылок приглажен, лицо всегда озабоченное, аккуратен, за что и получил название Точного. В Чрезвычайной его шумливо любили и постепенно втягивали и в серьезную работу.
Мартьяныч говорил:
— Материал, таким образом, прекрасный… Можно хоть сейчас заарестовать Якобсониху и квартиру на Тверской. Ты скажи там.
Точный раздраженно:
