редкая по организованности, а наш проводник умеет сделать для нас все от него зависящее, например, незаметно устранить многие неудобства, от которых страдали другие группы. Мы поняли, что единственным недостатком нашего Эфроса была его нетерпимость и неумение найти ту границу, за которую нельзя переходить в отношениях со взрослыми людьми, его некоторая нетактичность. Помню, например, как перед нашим самым первым обедом он сделал заявление, в котором просил нас платить за взятое сверх menu сейчас же, не дожидаясь конца. Это первое заявление мы приняли как должное, но, когда оно стало чуть ли не регулярно повторяться перед каждым ужином и обедом, мы почувствовали сначала недоумение, а затем и некоторую обиду. Это все привело к тому, что после какого-то его заявления в том же роде уже в вагоне, в котором мы ехали из Вены в Мюнхен, Александра Васильевна, которую давно раздражал его резкий тон, наконец не вытерпела. Она подошла к нему и со сдержанным спокойствием сказала, что нас оскорбляют его слова. Он холодно ответил ей, что не в первый раз ездит с группой и знает: всегда находятся люди, не исполняющие то, о чем он напоминает. Александра Васильевна на это ему возразила: не все группы одинаковы, и при большей наблюдательности он должен был бы заметить, что наша группа достаточно интеллигентна для того, чтобы не относиться к ней как к классу несовершеннолетних детей. Но я забежала вперед. Здесь же, в этой зале, мы впервые почувствовали, что не в России. К нам подошел человек, довольно сносно владеющий русским языком и до обеда предложил посмотреть у него открытки и русские книги заграничных изданий. Мы купили несколько книг с каким-то странным чувством: дух свободы повеял на нас с этих так знакомых с виду страниц, которые там, в России, мы читали наедине или в близкой компании, передавая тайно эти запрещенные книги другим, а здесь они продаются в зале отеля открыто.
После обеда представители комиссии прочли нам выработанную программу осмотра Вены. Так как на другой день с утра намечалось посещение картинной галереи князя Лихтенштейна в «Moderne gallerie», то г. Соколовский, наш будущий гид по картинным сокровищам Вены, после ужина прочел нам лекцию об искусстве.
Это было первое наше посвящение в те современные художественные интересы, от которых так далека нынешняя русская интеллигенция. Несмотря на усталость и сонное настроение публики, лекция дала много: Соколовский познакомил нас с азбукой искусствоведения, кратко рассказал историю школ, сменявших друг друга, указал характерные признаки художественных стилей. Он иллюстрировал свою лекцию снимками с картин некоторых художников. Но в его изложении каждое имя художника выступало не в своей индивидуальности, а в своей типичности, как представителя той или иной школы, того или другого течения. После этой лекции уже не дико звучали для нас слова: стиль барокко, нидерландская школа и прочее; они облеклись в плоть и кровь. Александра Васильевна тоже нашла лекцию интересной, хотя несколько суховатой.
После лекции нас снова предоставили самим себе. Все послеобеденное время до ужина мы опять бродили по улицам Вены, не отходя далеко от наших двух отелей. Мне Вена казалась странно знакомой, и я наконец сообразила, что город похож на Ригу. Затем мы зашли в магазин, так как Татьяне нужно было купить себе кофточку. Здесь случился маленький эпизод, охарактеризовавший Александру Васильевну с новой стороны. Она вдруг увлеклась покупкой кофточек, да так, что я сначала смотрела на нее с недоумением; потом она мне понравилась своей непосредственностью, своей способностью отдаться всецело каждому впечатлению; я любовалась ею. Но она быстро потухла, когда мы вышли из магазина, и была, очевидно, собой недовольна, так как у нее проскользнуло что-то вроде похвалы мне за мое спокойствие и благоразумие.
Мы были похожи на провинциалов, которые с подобострастием и некоторым чувством вины смотрят на столичных жителей и каждую разницу в поведении и в одежде воспринимают как собственный недостаток и пытаются все же этим «столичным» подражать. Мы поговорили об этом с Александрой Васильевной и вспомнили Герцена, который писал: «В Европе люди одеваются, а мы рядимся и поэтому боимся, если рукав широк или воротник узок».
Под конец отправились мы вымыться в «Marienbad»; чистота там замечательная, даже ванна выложена чистой простыней, но вымыться по-настоящему, т. е. так, как мы привыкли: мыть не только тело, но и голову, с помощью ванны и душа нет никакой возможности. И все же я ухитрилась вымыть и голову.
Часов в 9 нас повели ужинать еще в какой-то ресторан, где нас угостили рисовой кашей с мясом, так наперченным, что во рту все горело от первого же куска. Из ресторана все отправились в парк смотреть светящиеся фонтаны; не пошли только двое, я и Мария Петровна. Погода к вечеру испортилась, дул сильный и холодный ветер, и я боялась простудиться с мокрой головой. Мы пошли вдвоем с Марией Петровной домой, в отель; дорогой я замерзла и потом сильно поплатилась за этот вечер и за мокрую голову, и за перченую кашу.
Вена. Улица Грабен. Фото начала ХХ века
Наши вернулись часов в 11, но по их рассказам я не могла себе представить картину светящихся фонтанов, так хаотично и взахлеб они об этом рассказывали.
Следующее утро до самого обеда было посвящено осмотру художественных галерей. Так, галерея Лихтенштейна оставила во мне впечатление иллюстрации лекции Соколовского, но я думаю, что это и не могло быть иначе при таком беглом осмотре. Соколовский старался внести систему в наше обозрение; ему приходилось водить нас из зала в зал, возвращаться обратно, так как в этой частной галерее картины расположены по личному капризу ее владельцев. Илья Семенович в своих объяснениях опять подчеркивал не индивидуальные особенности творца той или другой картины, а его типичные черты. При таком осмотре у меня осталось в памяти мало интересного. Помню только портрет работы Рафаэля, поразивший меня соединением телесной и духовной красоты, и портрет молодого офицера на картине Рембрандта.
В другой галерее, Moderne gallerie, впечатление получилось иное. Здесь многое было понятно и без объяснений; например, великолепная статуя Менье «Молотобоец». А что было непонятно с первого взгляда, то Илья Семенович постарался заставить нас самих увидеть. Особенно помню картину «Поцелуй» незнакомого мне художника Климта. Когда мы вошли в небольшой зал, в котором в полуоборот к свету на отдельном мольберте стояла эта картина, то все невольно обратили на нее внимание, и у всех вырвался один и тот же вопрос: «Что это
