Ну вот я и тут. И где мне прикажете его искать? Нет, примерно-то предполагаю, провел изыскания… Дом, училище, гараж, на лавочке у пруда – но тут как повезет. Придется порыскать.
Наклонился, затянул потуже шнурки на темно-синих стоптанных кедах и отправился осматривать места.
Мой энергичный поначалу ход скоро замедлился, перейдя в неторопливую прогулку. Чем глубже я забредал в немощеные переулочки со смешными названиями, чем дольше емко вдыхал долетающие из садов запахи, тем явственней меня отпускало. Постепенно, исподволь, этот городок вымыл из меня напряжение последних дней – так морская вода чистит погруженную в нее рану. И вот я уже не ношусь, а расслабленно бреду, улыбаясь встречающимся забавностям вроде стыка Зеленого переулка и Красного проспекта, крепких сортирных будочек во дворах многоквартирных домов, гневливо раздувающемуся на посвистывание индюку.
– Пройдусь по Абрикосовой, сверну на Виноградную, – промурлыкал я. – Настоящему индейцу завсегда везде ништяк!
В теплом и сухом воздухе разливался тонкий аромат спелых яблок, и как-то сама собой пришла чуть кружащая голову истома. Прикупил кефир и свердловскую слойку, а затем привольно расположился прямо на траве под старой дуплистой грушей. Первой в ход пошла хрустящая, посыпанная сладкой крошкой корочка, а затем я принялся слой за слоем разматывать и отправлять в рот ажурный, слегка промасленный слоеный мякиш.
Эх, сейчас бы сверху чашечку капучино еще… Хорошо-то как… Еще найти бы побыстрее объект, иначе я тут зависну. И что тогда, ночевать под кустом?
Я пошатался по Новошахтинску еще с часок, заглядывая в запланированные для осмотра места. Нигде нет. Его жену с детьми на улице видел, а в квартирке на звонок никто не откликнулся. В училище не нашел. В спортгородке тоже нет. Гараж заперт. Где же он бродит?
Несмотря на неудачу поисков, на меня навалилось какое-то пофигистическое состояние.
«Наверное, откат после московских эскапад», – лениво подумалось мне.
Вроде должен волноваться, мандражировать, ан нет. Под деревьями в прозрачной тени воздух был подобен парному молоку, и я плыл в нем, как в море блаженства, периодически выныривая в пятна солнечного света.
Впрочем, все заканчивается.
– Эй, пацан! – с надрывом окликнул меня тонкий голосок. – Десять копеек дай!
Я вынырнул из нирваны и оглянулся. Позади метрах в трех стоял, задиристо скалясь, сопляк лет двенадцати. В скверике за ним сидела, внимательно наблюдая, напружиненная троица примерно моего возраста.
«Понятно… Надо ломать им сценарий. Неохота ни махаться, ни бегать от них по городу. Заодно, может, что на косвенных прокачаю».
– Пойдем, – бросил я мелкому задире, на ходу пытаясь определить в тройке лидера.
Справа сидел крупный лобастый парень. Рыхловат и трусоват. Да и глуповат, похоже. Нет, не он. Чуть улыбаюсь, увидев выглядывающие из-под эластика треников белые носки. По центру, увидев мою ухмылку, напрягся жилистый. Этот в драке может быть опасен – возможно, знает бокс. Ага! Жилистый вопросительно посмотрел на жгучего брюнета, что слева. Суду все ясно. Встречаюсь с цепким и умным взглядом. Нет, этому драться в лом, но ритуал… Чужой на районе…
– Привет, пацаны. – Я протянул руку старшаку. – Поможете?
Брюнет на мгновение замер, раздумывая, потом пожал руку. Приподнял бровь, как бы говоря: «Это еще ничего не значит», сплюнул шелуху и спросил с ленцой:
– Я тебя тут не видел. К кому приехал, с какого района?
Я непринужденно расположился на скамейке напротив, не торопясь разыскал в сумке кулек с карамелью «Мечта» и протянул:
– Угощайтесь. Не знаю я ваших районов…
Кулек подвергся разграблению, а жилистый, нагло глядя мне в лицо, взял сразу три. Я тоже хрустнул сладковато-кисленькой карамелью и сгенерировал версию:
– К Ваське приехал, закорефанились летом на практике. Он на сварщика учится здесь.
– А-а-а, – протянул брюнет понимающе. – Это с тридцать девятого училища, значит. А с какой группы?
– А фиг его знает… – И я осторожно прозондировал: – Помню, что классного Антенной зовут, учитель русского.
Парни дружно заржали.
– Карманный бильярдист! Есть такой… У нас огороды рядом, на Красной горке. Каждый вечер там копается, придурок.
Это я удачно присел!
Как говорил Штирлиц, запоминается последнее, поэтому я еще с полчаса протрепался с парнями. Рассказал несколько анекдотов про Штирлица, потом сравнили «Роллинг Стоунз» и «Лед Зеппелин», поспорили, кто круче, Ричи Блэкмор, Дэвид Гилмор или Эрик Клэптон, посожалели о смерти Элвиса Пресли. Когда я собрался уходить, брюнет сказал:
– Если с Тельманки кто встретит, говори, что с Цыгой ходишь.
– Тельманка?
Парень неопределенно взмахнул рукой:
– Шахта тут имени Тельмана, видишь – вон террикон? Район вокруг – Тельманка. Вон там – кировцы. У кинотеатра «Волга», – еще один указующий жест, – волгари. В ту сторону – Южный. А там – Израиль.
– А тех-то так за что?
– Не знаю… – Брюнет ловко цыкнул между зубов. – До нас повелось.
К Красной горке, одному из старых терриконов за южной окраиной, я вышел через полчаса, когда в ложбинах уже повис плотный сумрак, а в недалеком пруду начали, захлебываясь, орать лягушки. И почти сразу впереди нарисовалось нужное мне тело с ведром картошки в одной руке и лопатой в другой.
Я крутанул головой, оглядываясь. Безлюдная дорожка длинной дугой пролегала промеж двух заросших холмов, по бокам – плотные ряды лозняка. Идеально.
Опустил руку в сумку и нащупал вспотевшей ладонью рукоять кинжала. Во рту пересохло, в глазах чуть зарябило.
«Так, только прямой хват, это будет не самооборона. Все должно решиться за пару ударов, – думал я, глядя сквозь уже близкую цель. – Сзади в печень, потом сразу в горло. Режик в пруд, переодеться – и на автобус в Ростов, на ночной поезд».
Я чуть посторонился, пропуская, и взглянул ему в лицо. Простое любопытство. Неужели действительно ничего такого в глазах не увижу?
Не увидел.
Мы разминулись на шаг, и я, резко крутанувшись, попытался насадить его на лезвие.
Он, как оказалось, действительно обладал животным чутьем и ловкостью обезьяны. Непостижимым образом уловив мой выпад, сумел изогнуться так, что клинок вошел в правый бок от силы сантиметра на три, а мой второй выпад вслед и вовсе пропал втуне.
И вот мы стоим, напрягшись, друг напротив друга, его губы крутит злая улыбка, а в глазах разгорается Зверь.
Я поменял стойку, выставив чуть вперед левую ногу, и сделал обманный выпад к его бедру. Он повелся, сначала заполошно отскочил, а затем перешел в бездумную атаку, пытаясь достать меня махом лопаты наискосок.
«Дурашка, да кто ж так делает, – порадовался я. – Сколько сразу мертвых зон открылось».
Полшага вбок, быстрый наклон, и лопата свистит над головой. Стремительный рывок вперед и влево. Резко выбрасываю руку, и вот теперь кинжал легко, по самую гарду, вошел под правое ребро. Я на мгновение замер, глядя, как на его лицо наползает обиженная гримаса, затем с проворотом вытянул лезвие и, зайдя за спину застывшей в шоке фигуре, спокойно ударил под левую лопатку. Колени у него подогнулись, и он сложился, сползая с клинка.
Перед тем как свернуть за поворот, я оглянулся. Он лежал посреди рассыпавшейся картошки уже расслабленно и был обманчиво похож на человека.
«Вот и все, – выдохнул я. – Сделано».
Вытер рукавом распаренный лоб и глубоко, с облегчением выдохнул. Уравновесил? Не знаю… Но внутри стало чуть лучше.
Прежде чем сесть в автобус, окинул взглядом окрестности, запоминая место, куда я больше не вернусь. С востока крадучись пришла ночь, злодейски выпив дневные яркие краски, и оттого земля там уже слилась с небом темным кобальтом, и террикон, возвышающийся над городком днем, растворился в нем без следа. На западе же день окончательно укатил за горизонт, но напоследок выдохнул вверх тихую улыбку, и она млела рубиновыми переливами в перьях облаков.
Пора. Я сделал глубокий вдох, пытаясь уловить аромат садов, но вонючий пазик перебил все. Слегка разочарованный, я втиснулся в салон. Все, меня здесь больше ничто не держит, даже любопытство. И так знаю наперед, что будет. Да, завтра этот небольшой шахтерский городок зашумит, обсуждая дикое убийство. Зарыдает, прижимая к себе двух маленьких детей, безутешная вдова, и проклянет того, кто зверски зарезал отличного отца и мужа. Выступят над могилой опечаленные педагоги, скажет веское слово парторг… Через положенное число дней придут на кладбище соседи, помянут светлую память и занюхают черным хлебом. Потом в ноги встанет надгробие, и над увядшими цветами будет выбито:
