Я так и проснулся с этой фотографией в руке — с фотографией, которой никогда не было. Со снимком из прошлого лета. И мне стало очень плохо.
Однажды я оказался в каком-то подвальном ресторанчике с ней и человеком, считавшимся её мужем. Были ещё какие-то люди — кажется, у кого-то был день рожденья, не помню точно. Я даже напиться толком не смог. Ни до, ни после этого мне не было так плохо — так я думал. Теперь выяснилось, что может быть гораздо хуже. По крайней мере, тогда она сидела напротив, и я мог изредка бросать на неё незаметные взгляды — конечно, незаметные только для меня одного, она-то их прекрасно видела. Потом она говорила, что от этих взглядов только что посуда на столе не плавилась.
А теперь её не было. Совсем. Нигде.
Несколько дней я ещё пытался что-то делать. Позвонил Гуров и убитым голосом сообщил, что никто ничего толком не помнит — да, первого июня прошлого года она ушла, и это всё, что сохранилось у людей в памяти. Даже человек, когда-то считавшийся её мужем, не смог вспомнить ничего определённого. Не осталось ни вещей, ни бумаг — впрочем, меня это уже не удивляло.
По вечерам я выходил на улицы и вглядывался в лица прохожих. Заново перерывал комнату в поисках папки, подолгу разглядывал фотографию.
В этом мире не стало её, а вместе с ней почти не осталось и меня.
Люди не пропадают просто так. Тем более не пропадают год назад. Во всей это истории было что-то настолько неправдоподобное, что вполне могло оказаться правдой.
Однажды утром, примерно через месяц, я привычно вскочил на рассвете. По горизонту плыла дымка, солнца не было видно. Заставить себя улечься обратно я не смог. Настежь распахнув балконную дверь, я хлебнул утреннего воздуха.
— Слушай, — обратился я в никуда. — Если ты не хочешь больше находиться здесь, почему ты не возьмёшь меня с собой? Или это наказание такое? Бесполезно, я всё равно не буду есть мороженое из «Макдональдса». Зато буду таращиться на твою фотографию, которой никогда не было…
— А ты думаешь, это так просто — забрать тебя с собой? — Грустно спросил утренний туман. — Я сама еле смогла туда вернуться. Ты даже не представляешь, скольких людей нужно было убедить в том, что меня здесь нет!
— А вот меня убедить ты так и не смогла. — Я грустно усмехнулся. — Потому что я знаю, что ты есть. Знаю, и всё.
— Вот и хорошо. — Согласилась она. — А иначе я бы не смогла опять здесь появиться.
Я глупо улыбнулся, категорически отказываясь просыпаться.
— Ну что же ты? — Она, чуть покачиваясь в утреннем воздухе, протянула навстречу полупрозрачную руку. Раздумывать больше не было смысла. Я взобрался на перила и шагнул ей навстречу с балкона третьего этажа.
Ошибка заключалась в том, что я просто шагнул, а следовало прыгнуть. Наши пальцы разминулись в нескольких сантиметрах друг от друга, и я успел заметить, какой ужас возник на её удаляющемся лице…
Хмурая медсестра подоткнула одеяло так, словно я украл у неё кошелёк. Странное дело — я и сам чувствовал себя так, как будто был в чём-то виноват. Так всегда чувствуешь себя с женщинами, которые носят на лице опущенные уголки губ. Самое страшное, что у некоторых это появляется с юности. Встречая их на улице, я понимаю, что как минимум одним несчастным мужчиной на планете станет больше. Женщины с таким выражением лица обычно воображают, что они брезгуют править миром, а на самом деле — они не в силах справиться даже с собственным телом, расползающимся во все стороны.
— Посетитель к вам пришёл. Десять минут. — И сестра ушла, покачивая необъятным задом, на котором даже больничный балахон был в обтяжку.
Дверь закрылась за сестрой, а я остался ждать неведомого посетителя. Голова работала с трудом, и я вскоре отказался от попыток угадать, кто бы это мог быть.
Сбоку от кровати сгустилось серебристое облачко. Мне сейчас было не до галлюцинаций, но из любопытства я скосил глаза — и почувствовал, как сердце, которого люди обычно не ощущают, вдруг стукнулось о рёбра и замерло.
— Прости меня. — Сказала она. Я увидел подозрительно блестевшие дорожки на щеках. — Прости, пожалуйста. Я не должна была так поступать. Но если бы ты знал, как мне тебя там не хватает…
Пересилив себя, я поднялся и опустил с кровати переломанные ноги. Она смотрела на меня со страхом — но в этом страхе проскальзывала надежда, вот теперь я понимал разницу. Она сказала, что ей меня не хватает — да за одни эти слова я готов был выйти без парашюта откуда угодно!
— Дай руку. — Попросил я её и удивился собственному хриплому шёпоту. Она колебалась совсем немного, и из облачка тумана, каким она казалась до сих пор, появилась ладошка — такая знакомая мне, с родинкой между указательным и средним пальцами.
— Нормально. — Прошептал я. — Теперь не промахнусь. — И сделал шаг вперед. Кажется, я сделал больше, чем собирался: я не только нащупал своей рукой её горячую ладонь, но и опёрся о её плечо, такое податливое. Левая нога подломилась, и мы повалились куда-то вбок, обрывая трубки со штативов, и яркие красные пятна расплылись по простыням — всё, что я успел заметить краем глаза. Пола не оказалось в том месте, где он должен был быть — мы прошли сквозь него, и всё, что я чувствовал — её руки, обхватившие меня за плечи всё время, пока мы падали.
Падение было недолгим. Провалившись сквозь какую-то мутную тьму, мы выпали на полянку под берёзами. Полянка была мне до боли знакома: это здесь я сделал одну из лучших её фотографий. Я снова лежал на боку, совершенно здоровый, и держал в руках фотоаппарат, обращаясь к худенькой зеленоглазой барышне с ямочками на щеках, которая замерла на пеньке напротив:
— Да не смотри ты на меня! Смотри в сторону, во-о-он туда…
Выждав чуть-чуть, я поймал мгновенье, когда она действительно подняла глаза куда-то в синеву над берёзами, и осторожно нажал на кнопку, заранее чувствуя удачу — у неё во взгляде было столько нежности, что на фотографии хоть небольшая толика должна была остаться.
Знаете что? Я терпеть не могу историй, которые плохо заканчиваются. Если кто-нибудь из вас наткнётся на надгробие, на котором по нелепой случайности красуется моё имя — знайте, это один из капризов Анны. Как выяснилось, она настолько ревнива, что считает необходимым стереть воспоминания обо мне из памяти кого бы то ни было. Вообще-то она и не на такое способна. Я разве не говорил, что нет ничего обаятельнее женщины, осознающей свой каприз?
Если бы вы знали, как хорошо прошлым летом…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
